На этих словах Ксения снова сбилась с шага, а голова ее пошла кругом от волнения. Неужто…? Неужто веру бы переменил? Ради нее…
— Не думала о том, ведь так? — усмехнулся зло Владислав. — Путь, что вы выбрали для меня менее тернист, но я бы преодолел все трудности ради той награды, что ожидал меня в конце своего собственного. Я бы пошел против всего света ради той, кому когда-то отдал свою душу. Non omnia possumus omnes {3}. Пани же безропотно ушла, — он вдруг остановился, повернулся к ней и поклонился. — Это все, что я желал ныне сказать пани. Конец генсия. Благодарю за честь оказанную мне…
Он уже отошел от нее к кружку паненок в разноцветных платьях и, улыбаясь, поднося к губам руку пани Барбары, что-то говорил тем, отчего те тихонько засмеялись в ответ и заалели румянцем, скользнувшим по щекам. А Ксения все еще не могла отвести от него взгляда, отступая с центра залы, чтобы не мешать танцующим мазур, в который плавно перешел генсий. В горле застрял комок невыплаканных слез, мешал дышать полной грудью, которую к тому же сдавливал тесный корсет платья. А потом затерялась среди шляхты, которой была полна зала, скрылась в темном коридоре, прижалась к холодному камню стены щекой.
Быть того не может! То, что поведал нынче ей Владислав… Ведь это просто было неосуществимо, разве нет? Об этом не хотелось думать, но упрямая мысль билась жилкой на виске. Неужто все было напрасно? Неужто впустую? Все эти годы разлуки и боли, слез и горечи… Боль Владислава… Неужто впустую? Второй раз эти годы она усомнилась вдруг в правоте содеянного, захотелось, чтобы кто-то подсказал ей, верно ли то, что было сделано несколько лет назад, развеял ее сомнения. И это должен быть не бискуп, нет. Она могла бы пойти к нему в покои ныне и расспросить его о том, но полной веры его словам у нее еще не было.
Ежи! Вот кто мог бы помочь ей, решила Ксения и нахмурилась невыполнимости задуманного. Кто пустит ее в темницу к узнику ордината? Кто позволит ей спуститься вниз, в подвал под брамой? А потом вдруг легла длинная тень в коридор, когда кто-то вышел на порог залы, и она подняла глаза на темный силуэт, улыбнулась уголками губ.
— Пан Тадек, — тихо произнесла она с легким придыханием в голосе. Он резко шагнул к ней в темноту, взял в ладонь протянутую руку. И она вдруг расплакалась тихо от его участия к ней, от его плохо скрытой нежности, закрывая от его взгляда ладошкой мокрое от слез лицо, стыдясь своей слабости, но отчетливо понимая, насколько та ей на руку ныне. Она тихо шептала, как ей страшно одной, как худо без дружеской руки, без участия, без ласкового слова. «Пан Ежи заменил мне отца, стал самым родным, когда я осталась одна в этой земле», шептала она, и он кивал, соглашаясь с этим, все еще сомневающийся, но уже готовый служить ей, как и прежде. Лишь бы она не плакала…
— Я проведу пани ночью в темницу к пану Смирцу. Как только часы на башне ударят три раза, жду пани в главной галерее, что ведет из южной башни на двор, — проговорил Тадеуш, и Ксения замерла от острой иглы, которой кольнула совесть прямо в ее сердце.
— Пан Добженский должен ненавидеть меня за то, что я едва не сотворила. Не было и дня, когда я не сожалела о том, пусть пан поверит мне, — прошептала она. — Я не могу… я не выйду к пану ночью, ведь то может… пан Заславский…
— Я буду ждать пани после третьего удара на часах, чтобы проводить ее к пану Смирцу, — твердо повторил Тадеуш прежде, чем развернуться и уйти в залу, из которой доносились звуки краковяка и мерный стук каблуков по каменному полу. А Ксения пошла в отведенную ей небольшую комнатку в Южной башне и долго ходила из угла в угол, размышляя и то срываясь в полное отчаянье, то снова подпитывая в себе надежды, что несколько поблекли после встречи с Владиславом. Нет, она не ждала от него явной радости ее присутствию, но безразличие и этот холод…
Вскоре часы пробили три раза, разрывая ночную тишину, что установилась в Замке. Шляхта разошлась по своим покоям еще после полуночного удара, и Ксения не боялась столкнуться с кем-нибудь ненароком, ступая аккуратно по темным коридорам Замка, чтобы не наступить на подол или не оступиться. В полутемном переходе в галерею из Южной башни ее уже ждал Добженский, накинул на ее плечи собственный кунтуш, ведь она от волнения забыла о том, что придется выйти из теплых стен Замка, чтобы пересечь двор и спуститься в подвал под брамой.