Она жила вдали от него шесть долгих лет, не заботясь о том, как заледенела его душа от той потери, позволила ему творить жизнь по образцу, выбранному для него чужими руками, не по его воле. И строила свою жизнь вдали от него… Владислав вдруг вспомнил мужскую рубаху в ее постели и того мрачного шляхтича, что с лютой ненавистью глядел на него исподлобья в конюшне двора Ежи. Он ясно понимал его чувства и не осуждал его — ведь он сам едва удержался от того, чтобы не придушить этого шляхтича собственными руками. За то, что касался ее кожи… За то, что ему принадлежало то, что было по праву его, Владислава — губы и руки Ксении, ее улыбка, ее теплота и нежность, любовь и благоговение Анджея, как только сын может благоговеть перед отцом.
Анджей. Его гордость. Его плоть и кровь. Надо отдать должное — Ежи взрастил в сыне Владислава истинного шляхтича, сумел вложить в него то, чему учил когда-то самого Владислава. Но когда он думает, сколько лет пропущено и сколько событий… Владислав вдруг вспомнил, как легко дрожали руки, когда помогал спешиться Анджею на первой остановке после долгой скачки из вотчины Ежи, когда снимал его с коня одного из своих пахоликов. Совсем как когда принял на руки новорожденную Анну, когда впервые заглянул в ее личико. Немудрено, ведь и тогда, и тогда он впервые взял на руки собственное дитя.
Все три дня, пока они ехали с долгими перерывами от вотчины Ежи, Владислав старался узнать получше этого маленького шляхтича с такими до боли знакомыми голубыми глазами — расспрашивал его, говорил с ним, не отпускал от себя. Даже ночевал с ним в одной комнате в корчмах, но не спал, а сидел рядом и смотрел в лицо сына, вглядываясь пристально, словно что-то выискивая в его чертах. Дивно, но Андрусь почти не имел сходства с Анутой, несмотря на общую кровь, а лицом скорее походил на мать и на бабку, пани Элену. Он был подвижен, не слишком шумлив и капризен, любопытен и не боязлив, чертовски упрям порой, как и он сам в детстве. Андрусь… Он не видел его всего день, а уже желает видеть его рядом, дотронуться до его светлых кудрей, проверить его сон в эту ночную пору — тих ли тот, покоен ли, как делал то по обыкновению проверяя спаленку Ануты.
Когда Владислав очнулся от своих мыслей о сыне, взглянул снова во двор, тот уже был пуст — и Ксения, и Добженский ушли. С трудом преодолев внезапно вспыхнувшее желание поймать с поличным тех, перехватив на пути к комнате, отведенной Ксении, Владислав запахнул кунтуш и прошел в браму, где в небольшом помещении на втором этаже грелись у огня или спали стражники, отдыхающие от дозора. Там он растолкал одного из них, чтобы тот, не мешкая, отправлялся текуном в вотчину магнатского ловчего, увозя с собой короткую записку эконому, надежно запечатанную восковым изображением герба Заславских.
Владислав еще долго смотрел на след от сапога стражника, оставшийся на ковре в комнате, где он писал записку, примятым снегом, пока тот не превратился в воду от тепла, идущего от огня в камине, и не впитался в переплетение нитей. Он ни о чем не думал, а просто сидел, откинувшись на спинку кресла и ждал, пока заалеет край земли за слюдяными вставками окон, и замок наполнится тихими голосами пробудившейся челяди. Только тогда он ушел к себе в покои, чтобы освежиться и переменить платье, успеть это сделать до того, как будет готова пани Кохановская в отъезду.
Она уже ходила по двору около саней, пряча ладони в муфте, висевшей на витом шнуре под пышным воротником лисы, скрывая свою печаль от любопытных глаз холопов, готовивших ее отъезд. Они явно недоумевали, отчего она так спешно покидает Замок, и видит Бог, она хотела бы знать то сама. Не совершает ли ошибки, оставляя его без борьбы? А потом сама себя поправляла, нет нужды бороться за то, что никогда не имел.