Ксения даже не видела, куда движутся их сани, не поняла, когда они остановились, осознав это только тогда, когда Владислав перестал сжимать вожжи ее ладонями, а обхватив ее руками, поднял на ноги в санях и после, так же не прерывая поцелуя, вынес из них, прижал спиной к чему-то твердому. Она оторвалась тогда на миг от его губ, огляделась мельком, отмечая, что они свернули в лес, скрываясь от лишних глаз, совсем как тогда, шесть лет назад, и снова притянула его к себе, целуя его прямо в улыбку, появившуюся у него на губах при виде выражения ее лица.
Владислав рванул пуговицы у нее на груди, проник под мех верхней одежды, скользнул ладонью по ее спине, прижимаясь к ней всем телом, вжимая ее в ствол дерева. И она сама прижалась к нему теснее, словно желала слиться с ним одно целое, как мечтала долгими ночами все эти годы, цеплялась в его плечи, царапая ткань кунтуша у него на спине.
Вдруг Владислав замер, оторвался от ее губ и, медленно проведя губами от рта вдоль ее скулы, прошептал ей в самое ухо:
— Замри, моя драга…
Теснее вжал в дерево, словно пытаясь вдавить ее в широкий ствол. В наступившей тишине Ксения вдруг отчетливо услышала, как фыркнули и замолкли напряженно лошади, замерли на месте, как застыл сейчас Владислав, прикрывая ее своим телом. В морозном воздухе, казалось, разлилась опасность. А после тишину, нарушаемую только отдаленным звуком бубенцов с полей, расположенных сразу же за кромкой леса, где стояли их сани, разорвал какой-то странный звук — словно чье-то тяжелое дыхание донеслось до уха Ксении, и она широко распахнула глаза, угадывая, чье именно сопение она расслышала.
— Вепрь? — тихо, едва слышно прошептала она, и Владислав чуть качнул головой в знак согласия. Судя по все увеличивающемуся звуку сопения и треску веток, сквозь которые в тот момент продирался зверь, тот был уже совсем близко. Ксения знала, что вепрь полуслеп, что почти не видит перед собой, доверяя только ушам и носу, потому как и кони, следуя инстинкту замерла, затихла, зная, как может быть опасен этот зверь, особенно в эту пору течки у самок, когда вепри-самцы становятся более агрессивными.
— Секач, — прошептал ей в ухо Владислав, глядя за дерево на крупного вепря с загнутыми клыками, что уже показался из-за кустарников. — И здоров… Замри, моя драга… замри, он мимо пройдет.
И Владислав не ошибся. Вепрь продрался через заросли ветвей, стряхивая себе на холку с их переплетения снег, замер на миг, прислушиваясь к отдаленным звукам, шедшим со стороны полей, а потом вдруг повернул с первоначального пути мимо них и спустя время скрылся в глубине леса. Плечи Владислава опустились вниз, губы дрогнули слегка у уха Ксении, чуть касаясь его. А потом он отстранился, провел пальцем по ее распухшим губам.
— Едем обратно? А то как бы ненароком еще кого не встретить нынче в лесу! Не хватало еще!
На обратном пути молчали, даже головы друг к другу не поворачивали, словно глаза в глаза боялись заглянуть. Но когда Владислав помогал ей выходить из саней уже на дворе Замка, задержал ее ладошку в своей большой ладони долее положенного, заставил взглянуть на себя.
— Надеюсь, пани довольна катанием? — а потом уже тише и только для нее. — Пан бискуп смотрит за нами, гляди-ка, из окна. Махнем ему ладошкой? Уж не того, что в лесу было он ждет, а, пани Катаржина? Что в головах ваших за думы бродят ныне? Какой сговор на сей раз? Видел я, как вы шептались давеча в зале да улыбки дарили друг другу. Увы, мои любезные, не суждено! Следующим утром я покидаю Замок. Игры свои ведите без меня! И помни — сроку у тебя до дня Трех Королей, не долее.
— Никакого сговора, Владислав, — отбросив в сторону условности, забыв, что стоят на ступенях крыльца на виду у всех проговорила Ксения, а потом подняла ладонь и провела по его холодной от мороза скуле, лаская. — Я желала то, что было там, в лесу. Только я и никто иной. Я решаю о том. И ты. Никто иной… И между днем и следующим утром всегда бывает ночь, разве нет?
Он долго смотрел ей в глаза, а потом поймал ее ладонь и коснулся губами ее тыльной стороны, обжигая своим поцелуем, снова пуская в ее жилы жидкий огонь, охватывающий ее тело. Сердце Ксении билось так громко, что ей казалось, этот стук должны непременно слышать все, кто стоял тогда во дворе, и кто позднее сидел рядом с ней за ужином, когда она нечаянно ловила на себе пристальный взгляд Владислава поверх голов трапезничающей шляхты. И то, что она распознавала в этом взоре, невзирая на расстояние разделявшее их, заставляло ее кожу гореть огнем.
Потому Ксения и не удивилась, когда в конце ужина к ней обратился Добженский, снова вызвавшийся проводить ее в большую залу после трапезы. Он так тихо проговорил свои слова, что она даже решила сперва, что ослышалась.