А потом встрепенулось тело, напоминая, какими жаркими были поцелуи в лесу, какими крепкими объятия. Невозможно быть равнодушным, когда так горячи руки и губы, когда так сверкали глаза… Она взглянула на окна залы, в которых виднелись неясные силуэты шляхты через тонкие занавеси. Скоро часы на Башне пробьют полночь, и пан ординат покинет залу, чтобы отдохнуть перед дорогой в свои дальние охотничьи угодья. И тогда она пойдет в его покои и заставит его наконец-то открыться ей, заставит его понять, что несмотря на все обиды, им нельзя быть раздельно друг от друга, что сама судьба выбрала их некогда и поставила в пару, жестоко карая за нарушение своей воли.
Ксения продрогла до самых костей, ведь тонкий атлас не защищал от холодного зимнего ветра. Испугалась, что подхватит горячку в своем стремлении остудить голову, поспешила уйти с мороза, направилась в свою маленькую комнатку под крышей Южной Башни, чтобы хоть немного согреться да обдумать все хорошенько.
Уже ступив на витую каменную лестницу башни, в узкий темный коридор, в котором в скудном свете луны, падающем через узкие окна, можно было только на пару шагов вперед разглядеть путь, Ксения вдруг остановилась, замерла, занеся ногу на очередную ступеньку. Долгие годы охоты и выслеживания зверя в лесу вместе с Лешко не прошли даром — все ее нутро сейчас вопило во весь голос о том, что не только ее шумное дыхание раздается в тишине коридора, что не только ее глаза вглядываются в окружающую темноту. Она стала разворачиваться, пытаясь определить, не позади ли ее почудившаяся опасность, как ее предплечья вдруг обхватили крепкие пальцы, а ее саму прижали спиной к холодным камням стены.
Ксения выставила руку вперед, словно пытаясь остановить нападавшего, и наткнувшись пальцами на широкую пластину с гербом, убрала руку тут же, позволила губам прижаться к ее рту.
— Почему ты такая холодная? — прошептал Владислав прямо в ее губы, проводя ладонями по гладкой ткани, обтягивающей ее стан.
— Нынче такой морозный день, пан ординат сам мне давеча сказал то, — ответила Ксения и почувствовала ртом его улыбку, тут же скользнувшую по его губам.
— Пани же сказала, что не боится мороза, разве не верно то? Да и я ведаю способ согреть пани, коли та позволит.
И тогда она сама поцеловала его, прижавшись к нему всем телом, обнимая его за шею. Он отстранился всего на миг, прошептал ей в губы: «Тебе следует остановить меня, моя драга. Я не шучу в том!», но она только головой покачала. Нет, никто и ничто не остановит ее ныне. И она не желала, чтобы останавливался он. Только не ныне…
Уже в его покоях, где Ксения замерла на пороге, оглядывая его комнату, ставшую ей совсем незнакомой за эти годы, Владислав снова заговорил, словно пытаясь вразумить ее, убедить уйти. Хотя сам закрывал своим телом сейчас дверь, прислонившись к той спиной, и не был уверен, что двинется с места, даже если она будет умолять его о том.
— Я не могу тебе обещать…
Ксения замерла на миг, не в силах обернуться и взглянуть на него, а потом стянула с головы сетку, распуская волосы, давая им волю, как давала ее ныне своим желаниям.
— Я не смогла бы уйти из этой комнаты ныне, что бы ни сулили мне…
Ксения слушала тихий шорох одежды за спиной, чувствуя, как убыстряется бег крови по ее жилам при каждом звуке. Едва не вскрикнула, когда Владислав, подойдя неслышно к ней со спины, стал распускать шнуровку ее платья и стянул после его вниз, а потом обнял ее, обхватил руками, прижимаясь всем телом. Всего на миг. И этого мига хватило, чтобы ее тело стало таким мягким в его руках, стало медленно таять от его губ, как тает по весне большой снежный ком.
И всего на миг в голове всплыли жестокие слова, сказанные когда-то Владиславом. «Скорее ад замерзнет, чем я снова пущу ее в свою жизнь». Всплыли и тут же исчезли, как растворились в голове все остальные мысли, оставляя взамен только эмоции и чувства, ощущения, распирающие грудь, заставляющиеся сердце колотиться так быстро в груди, разгоняя по жилам кровь.
Он уже пускал ее в свою жизнь, разделяя с ней эти моменты и эту сладость. И она воспользуется этими моментами, пустит в его кровь яд любви, той самой любви, которая когда-то сводила его с ума. Он будет отравлен этим сладким ядом, и никогда более не сможет жить без нее. Как не могла жить без него она…
— Но ты же жила, — возразил он ей тогда в ответ на ее тихий шепот, на который она отважилась вдруг, когда они лежали, обнявшись, в постели, наслаждаясь теплом друг друга. — Все эти годы…
— Нет, ты всегда был рядом, — улыбаясь возразила она ему, обнимавшему ее сзади и целовавшему ее затылок. — Ежи привез мне твою рубаху перед тем, как Андрусь появился на свет. Чтобы сына завернули в нее, согласно обычаю. А я оставила эту рубаху после. Эту одежу, ставшую для меня самым сокровенным. Когда мне становилось совсем одиноко и тоскливо, я разворачивала надевала ее, засыпала именно в ней. Мне тогда казалось, что это ты обнимаешь меня своими руками, греешь меня своей любовью, — она поочередно коснулась губами его широких предплечий, прижалась к одному из них щекой. — И я знала, что настанет день, когда вместо полотняных рукавов меня обнимут твои руки… я ждала этого…всем сердцем. Пусть только на миг!