— Ты куда? — спросил Ежи, когда она вышла из стола, за которым они оба завтракали, стала натягивать жилет из меха лисы. Она же притворилась, что не услышала вопроса, вышла из дома, приказала одному из холопов седлать ей Ласку.
— Я запрещаю тебе выезжать одной, Кася! — твердо сказал Ежи, выйдя на крыльцо вслед за ней, но она снова и ухом не повела. Только, когда он попытался вырвать из рук холопа узду Ласки, встала поперек.
— А то что? Розгами сечь будешь? — вскинула она голову, обожгла своей яростью.
— Эх, и надо бы то! Хоть так в голову твою разум вобью, — резко ответил Ежи, недовольный ссорой, что разворачивалась прямо на глазах холопов, кинул на тех взор, приказывая уйти прочь, что те и сделали быстро. — Мало тебя в малолетстве секли. Только в лобик целовали, глазками милыми умиляясь. Вот и села ты на шею! А надо было разум вбить, вовсе не в глазки глядеть. Глядишь, по-иному все было бы ныне.
— Знать, я виновата в том, что творится? — крикнула Ксения. — Я виновата в том? А не ты, пан Ежи и пан бискуп, сговорившиеся за его спиной?!
— А ведь и ты сговорилась тогда. И ты! Никто не волок тебя за волосы из Замка, от Владислава силой никто не увозил. И твоя вина есть в бедах твоих. Каждый сам свою долю вершит, — резко бросил ей шляхтич. — Только не у каждого силы есть переломить ее. И ошибки признать не у каждого есть сила.
— Я признала их. Сколько каяться можно в том перед ним? Уже и лоб недолго в кровь расшибить так! Вот цена мне за мои поклоны от него! — Бросила Ксения через плечо, разворачивая Ласку, чтобы сесть в седло. Она не желала слушать. Только не ныне. И как никогда ранее, ей хотелось уехать прочь отсюда, скрыться из вида, остаться одной, потакая своему чувству, что в последнее время завладело ее душой.
— Стой, Кася! — Ежи уже шел к Ласке, аккуратно прижимая к груди заживающую руку. Но она быстро заняла место в седле, схватилась за узду, чтобы поскорее уехать со двора. — Я сказал, стой! Покамест живешь в моем доме, исполняй мою волю! — рявкнул Ежи, и она пошатнулась в седле, задохнулась на миг от удара, что он невольно нанес ей.
— Покамест? — переспросила она, задыхаясь от боли и злости. — Покамест?!
А потом пустила в галоп Ласку, уносясь прочь со двора, едва не ударившись о створку ворот, не видя ту за пеленой слез. Чужая! Она все равно была чужая здесь, в этой земле, как бы ни уверяла себя в обратном. И никому уже не нужная. Даже он оставил ее… и ему она тоже отныне чужая. И Анджей. В этой отсрочке приезда сына Ксения ясно увидела то будущее, что ждет ее. Все длиннее и длиннее будут становится разлуки, а после и вовсе забудет Анджей дорогу сюда. К чему то будет, когда у Владислава будут другие заботы. Когда будет желать оставить то, что было, в прошлом и никогда не вспоминать его. Как он может?! Как может отказываться от нее, когда знает, как она любит его?!
Вдруг остановила Ласку на тропе, на которую свернула с широкой лесной дороги, пораженная мыслью, что мелькнула в голове в тот миг.
Разве она сама не делала то? Разве сама не отказалась от Владислава, зная, как разобьет это его сердце, зная, как сильно он любит ее? И именно тогда вдруг уверилась в этой свадьбе, о которой боялась думать и возможность которой так яростно отвергал Ежи. Чем не месть за содеянное? Чем не мука для нее, не кара? Вон и в стольный град зачем-то поехал. Не за невестой ли?
А затем Ксения застыла, когда в думы ее тягостные вторгся настойчиво разум, что буквально завопил в голос об чужом присутствии подле нее. Тихо хрустнула где-то ветка, а потом с шумом взлетели с кустарника рядом синицы, которых чаще называли девятисловами, верили, что ведает эта птица словами: и смеха, и горя, и радости, и слез. И вещее слова знала птичка эта, желтогрудая, будущее ведала…
Впереди был густой молодой ельник, Ксения знала о том, направила в ту сторону Ласку медленным шагом, намереваясь подглядеть за тенью ветвей, кто так пристально сверлит ее глазами, чей взгляд она кожей ощущала ныне. Так и сделала: едва скрылась в ельнике, быстро съехала по боку лошади в снег, пуская ту дальше, чтобы отвлечь свою невидимую тень от своей обманки, а сама, сжимая в руке самострел, аккуратно, стараясь не сшибать снег с ветвей пошла вдоль ельника, чтобы взглянуть на того, кто скоро на глаза покажется. И верно — вскоре из-за кустарников вдруг показался мужчина в бобровой шапке. Он замер на миг, прячась за стволом дерева, огляделся по сторонам, пытаясь разглядеть в лесу всадницу, что потерял из вида.