Ксения зарядила быстрыми движениями самострел. После она задаст вопросы этому юркому худому преследователю. Сперва лишит возможности причинить ей вред, нападет первой, как учил ее Лешко, на того, кто сильнее ее. Пусть оставит тот след кровавый на белом снегу для хлопов Ежи, что пойдут по нему за этим незнакомцем. Тогда и поговорят они. Ежи сумеет разговорить того.
Но выстрелить не смогла. Замерла, разглядев ту странную черту во внешности, незаметную иному глазу, не столь острому, как Ксенин. Ту же черту, что заметила еще тогда в том прихожанине, что так пристально наблюдал за ней в церкви, что не давала ей покоя долгие дни после.
Нижняя половина лица еле заметно, но отлична была по цвету кожи от верхней половины. А значит, еще недавно ее закрывала борода да широкая. Так не было принято носить в этой стороне, но в Московии… Святый Боже! В Московии…!
Сердце колотилось так громко, что она не слышала ничего за его стуком, кровь бежала по жилам, обжигая. Московит! Под прицелом ее самострела был человек из ее родной стороны. Одной крови с ней, одной веры. Пусть и в платье ляшском, да с рыжими усами на ляшский манер.
И в церкви тогда, значит, московит был. За ней наблюдал, словно присматривался. Отчего? Связан ли тот московит с этим, худым и высоким? И кто перед ней — враги или нет? Что делать ей?
Ксения медлила, палец замер на пусковом крючке. А потом мужчина сдвинул шапку со лба на макушку, открывая лицо из тени мехового околыша, и она вдруг окаменела, узнав и рыжие вихры, показавшиеся в этот миг, и солнечные отметины, сплошь покрывающие лицо. Но и после не сдвинулась с места, даже не крикнула тому, чье лицо показалось знакомым. Потому как к тонкой коже горла вдруг прижалось холодное острое лезвие.
— Бросай самострел! Я сказал, бросай самострел, паскуда ляшская! — прошипел ей прямо в ухо, через длинный ворс лисьего меха шапки мужской голос. Глаза Ксении расширились удивленно, но не от испуга, а от того изумления, что так и распирало грудь ныне. Она разжала пальцы и бросила в снег себе под ноги самострел, с трудом борясь с желанием повернуться и заглянуть в глаза говорившего, дрожа всем телом от волнения и предвкушения этой встречи.
— Понимаешь речь нашу, знать. А ну, воротайся давай, — произнес невидимый ее глазу мужчина. — Ко мне воротайся лицом.
И она повернулась медленно, опасаясь, как бы не дрогнула рука у напавшего да горло не перерезала ей ненароком. От потрясения, которое прочитала в глазах стоявшего напротив московита. Небесно-голубых глазах, так схожих с ее собственными.
— Что..? Кто…? Святая Богородица! — сдавленно прохрипел тот, и она медленно подняла руку, стянула с головы шапку из лисы, чей длинный ворс закрывал ее лицо до самых глаз, обнажая золотые косы, что упали на спину и грудь.
— То не блазнится тебе, Михась, — прошептала Ксения, другой ладонью проводя по лицу брата — от виска до уголка губ, по короткой белесой щетине, вдоль страшного шрама, обезобразившего красивое лицо Михася от удара, нанесенного когда-то. Вид свидетельства страшной раны сдавил сердце, заставил скривить губы от боли. — То я, сестра твоя единоутробная, Ксения, дочь боярина Калитина. Не блазень я, из плоти и крови.
Михась смотрел в ее широко распахнутые глаза некоторое время, но лезвие от горла ее не отводил, от руки, впрочем, тоже не отклонялся, которая пробежалась по его лицу, по плечам и груди, словно стоявшая перед ним проверяла, не видится ли он ей. А потом вдруг резко убрал нож в чехол на поясе и привлек к себе Ксению, прижал так крепко к себе, что у той даже дыхание перехватило.
— Ксенька, Ксеня, — сдавленно шептал он ей в ухо, и она разрыдалась в голос, повисла на его руках, поддерживающих ее. Михаил что-то говорил ей, утешая, уговаривая, но она не слышала его — только цеплялась за ткань кунтуша на его плечах, за его плечи, будто боялась, что он сейчас развернется и оставит ее. Он обхватил тогда широкими ладонями ее голову, оторвал от своего плеча и снова взглянул в ее голубые глаза, полные слез.
— Ксеня… Ксеня… Ксения… Вот так дар доля мне уготовила в этой стороне ляшской! — хохотнул Михась, а потом крикнул тетеревом, призывая к себе Федорка, что некоторое время назад был на прицеле у самострела Ксении. — Я ведь не верил в то, что сгинула ты. Не верил. Как поверить, раз могилы нет, как поверить, что сама ушла, по воле своей, рада моя? Ксеня моя…
Он провел ладонью по ее волосам, а потом вдруг нахмурился, словно недовольный чем-то, но не стал говорить ей ныне ни слова, а повернулся к Федорку, что протиснулся сквозь ельник к ним, да так и оторопел, взглянув на стоявшую перед Михаилом пани, перекрестился трижды.