Это была и Ксения, и не его сестра одновременно, потому что схожа была с той, что в памяти была жива, лишь лицом и только.
— Зачем ты приехал в эти земли? — настойчиво повторила сестра, и он поджал губы, недовольный ее тоном и упрямством, с которым она повторила свой вопрос. И взглядом ее он тоже был недоволен ныне — прямым и пристальным. — Ведь не за мной же. Я видела, как дивился ты, когда лицо мое увидел. Но разве не за мной охоту свою вели?
— Ты права, не ведал я, что птица, на которую силки ставим — ты. Мы ведь схоронили тебя с Василем боле пятка лет назад, как грамоту от супружника твоего получили, — наконец-то она опустила долу, как и положено, свои очи, не смогла смотреть на него прямо после этих слов. — А кроме Федорка и меня твое лицо из моих людей и не видел никто до того. Так что я и за тобой прибыл сюда, и не за тобой…
Ксения нахмурилась, не понимая смысла его слов, а взглянув на него, заметила, как он яростно подбрасывает поленья в огонь, поднимая вверх от очага ворох искр, как напряжена его спина. Наконец он закончил работу, поднялся на ноги, вытерев запачканные ладони от жупан, а потом повернулся к ней, и даже в полумраке Ксения заметила, каким странным блеском вдруг вспыхнули его глаза.
— Я поведаю тебе о том, — медленно проговорил Михаил, подходя к ней ближе, и она невольно сжалась, заметив, как побелели края шрама на его лице. — Поведаю о том. И ты мне расскажешь, как ты оказалась в этих землях и пани ляшской по ней ходишь. А я потом решу, как поступить с тобой…
1. Мастерицы, вышивавшие бисером и жемчугом
2. Имеется в виду Вход Господень в Иерусалим (Вербное воскресенье) — католический праздник, отмечается в последнее воскресенье перед Пасхой или в шестое воскресенье Великого Поста
Глава 62
Ксения не могла не бросить взгляд при этих словах, прозвучавших в тот миг в полумраке сторожки, на большие ладони брата, на свернутый кнут у того за поясом. Вспомнились вдруг дни, проведенные в тереме вотчины мужа, его злые глаза, полные ярости, и такой же холод в голосе.
Михась же опустился на топчан возле нее, стал пристально в лицо глядеть, словно снова и снова пытаясь найти подтверждения тому, что не ошибся, что глаза его обманывают ныне, что не морок то, а явь. А потом заговорил — медленно и как-то отрывисто, явно не желая открывать ей то, о чем речь вел ныне.
— Я сюда в эти земли за девой приехал, что для панов под именем одним ходит, но готова при случае и иным наречься, той, что Ксенией себя назвала в беседе с попом, что о Московии думает и домом ее родным называет. Которую по ее словам увезли из той стороны ляхи, спасли от погибели неминуемой да тут жить оставили под именем чужим. Верно, ведь слова твои передал?
— Я их на исповеди сказала, — прошептала Ксения, подтверждая сказанное братом.
— Поп тот тоже на исповеди передал, а далее уже и повыше эта весточка пошла, — и видя, что сестра не понимает его, продолжил. — Поп, спасенный девой, до монастыря дошел Антониева {1}, что на Сие реке стоит, на Святом озере. Заплутал, пытаясь обойти все разъезды и ляшские, и наши, чуть не сгинул на холодах. В монастырь пришел, когда на плече его уже рука черной лиходейки лежала. Так и не сумел выправиться, но рассказать о деве, что ему на лицо глянулась да в голову запала, успел. А игумен после долгих сомнений все же передал сыну того, кто еще недавно с ним на службах подле стоял {2} да взлетел высоко, рассказ этот да своими думами на сей счет поделился. Ведь сын этот никто иной, как Михаил Федорович, царь московский.
— Что от меня царю понадобилось? — удивленно вскинула брови Ксения.
— А то, что мало ляшская земля нам на горе воров взращивала! — вскипел вдруг Михась. — И того, кого Гришкой ныне кличут, и другого Вора. Да сколько их по земле московской ходило еще недавно не перечесть! Вон и Воренка «оживить» могут для дел своих лихих.