— Воренка? — переспросила Ксения, и Михась вздохнул, недовольный, что его прервали на слове, но сестре объяснил, о ком речь ведет — малолетний сын Вора, которого везде беглым монахом кличут, да ляшской панны Мнишек, его повесили несколько лет назад в Москве.
— Дитя повесили? — в ужасе ахнула Ксения, побелев, как полотно. Ей вдруг на ум пришел Андрусь, маленький мальчик, ныне чуть старше годами, чем тот, с которым без сожаления расправились.
— Не дитя, а Воренка, — поправил Михась, но у и самого сердце кольнуло при тех словах. Для него, пусть и закостеневшего сердцем за эти годы, вид того маленького тельца был неприятен, а воспоминание о нем слегка царапало душу. — Вот и встревожился игумен вести, что в землях ляшских тайно живет некая Ксения, спасенная от расправы в годины Смуты. Кто ведает, не задумали ли ляхи привести на престол своего царевича, выдав девицу за дочь царскую, за Ксению Годунову? Она ныне жива и здравствует, во Владимире граде под охраной в монастыре живет, чтобы ляхи не уморили ненароком для дела своего лихого…
— А я знать — та самая Ксения, что должна царевой дщерью назваться? — усмехаясь, перебила его снова Ксения, вспомнив, как брат назвал ее при встрече. — Не ладно как-то!
— Чем не ладно-то? Та и лицом лепа, и годами схожа вроде. Да и едино то, коли верно, лихое дело ляхи против Московии задумали. Чем не препона на Москву идти — интересы невесты царевича защищать? Ведь через узы те можно легко под себя земли наши подмять.
— И ты приехал сюда разведать про ту самую деву из Московии? — спросила Ксения, и усмешка исчезла с ее губ, когда она заметила, как суров и мрачен лицом Михась.
— Не только для того. Сперва сюда прибыл тайно человече наш. После и мы подтянулись с людьми моими, как знак он прислал, что схоже с истиной то, что поп, умирая, глаголил. Ходили за тобой с прошлого дня, украдкой присматривались, где взять тебя. Благо, что ты на выездах, нет нужды в деревеньку идти, за ворота вотчины красться, — он немного помолчал, а потом продолжил. — Я с Мстиславскими породнился через жену мою, а род тот ныне не в почете у семьи царевой за деяния свои в годины прошлые. Вот Василь и нашел мне дело у царя для выслуги, для почета. Ведь Василь-то в сродниках у Михаила Федоровича ходит, через сына женитьбу. Должен я тайно деву ту из Ляхии вывезти, в Москву на суд доставить. У нас ведь мира с ляхами нет, оттого и переговоров с ними вести не можем. А так — даже проще, силой… А ныне скажи же мне, Ксенька, неужто ты с ляхами сошлась против Москвы? Или неверно растолковали сказ попа?
Ксения долго молчала, глядя брату в глаза, а потом ее губы медленно изогнулись в усмешке.
— Неужто решил, что землю отчую могу предать?
— По своей воле — не верю. А чужая воля и не на то принудить может, — коротко ответил Михась. — Оттого и спрашиваю, что сам понять не могу. Все быть может. И даже мертвяки могут оживать, как я погляжу.
— Нет моей вины ни в чем перед Москвой. И ляхов, что в этих землях живут, нет вины. Нет помыслов подобных в их головах, — произнесла Ксения и, видя, что брат не верит ей, достала из-под ворота рубахи распятие, поднесла к губам. — Крест тебе целую в том!
Михась не дал опустить после крест за полотно рубахи, поймал ее руку и долго смотрел на тонкое серебряное распятие на ее ладони.
— Не отреклась от Бога, знать, — прошептал он. — Отрадно то мне. Как вышло, что ты тут, в землях этих? И отчего пан местный тебя дочерью кличет? Разве ж гоже то? А батюшка-то наш помер… помер, Ксенька.
— Перед Рождеством на начало шестой зимы до сего дня, верно? — прошептала Ксения, на миг прикрыв глаза от боли, что промелькнула в ее сердце. Батюшка, милый батюшка, Никита Василич! Знать бы тогда, уезжая из дома столько лет и зим назад, что никогда боле доля не даст ни дня, чтобы повидать тебя сызнова…
— Откуда ведаешь то? Из Московии вести получаешь? — удивился Михаил, но Ксения покачала головой, пряча свои слезы от его взгляда в ладонях. Она знала о том, что отца нет в живых, сердцем знала еще с того самого сна. Да только получить тому подтверждение было куда страшнее тех мыслей и куда больнее!
— Мы так и не сказали ему о тебе, Ксеня, молчали до последнего дня. И о том, что вотчину Северского пожгли тоже. Перед Рождеством, за пару седмиц, уснул наш батюшка да так и не проснулся боле. С матерью рядком его положили в монастыре, что в верстах трех от родовины {3} стоит. Выстояли иноки, даже ляхи не пожгли их, не пограбили, — он вдруг сжал ладонь в кулак, а потом снова повторил свой вопрос. — Как вышло, что ты тут, в землях этих?
И Ксения не стала молчать, поведала брату свою историю, скрывая, впрочем, зачем-то некоторые моменты из нее. Рассказала, что Северский, объявив ее умершей, отдал в скит на житье вечное, чтобы в черницы ее постригли да скрыли от мира за высокими стенами.