Ежи вдруг вспомнил двор в Белобродах, поставленные столы литовской буквой П, услышал звуки музыки, смех людей и веселые выкрики. Молоденькая с озорными темными глазами паненка танцевала в кругу людей, радуясь своему празднику. Брат привез ей из Кракова янтарные серьги в форме крупных капель под подарок матери — перстень, что так завораживал Анну своим таинственным блеском и пугающей историей. Она кружится, и юбка идет волнами, открывая взгляду сапожки на толстом каблуке. Толстые черные косы быстро движутся, вторя ее движениям.
Проказница Ануся, любимая всеми — от старосты до последнего хлопа в усадьбе. Милая наивная девочка, жалеющая каждую Божью тварь и плачущая даже при подковке коней («Ведь им же больно, Ежи!»).
— Не боишься проклятия «дара солнца», Ануся? — смеялся над ней Ежи, когда они снова сомкнули руки в задорном краковяке {2}, пошли по двору в быстром танце. Та лишь рассмеялась в ответ, обнажая белые зубки.
— Не боюсь, Ежи! Да и как мне бояться при таком защитнике, как Владичек? Верно, Владичек?
И Владислав, обнимающий за плечи мать, поднимает вверх серебряный кубок с вином в знак подтверждения ее словам, улыбаясь, с нескрываемым обожанием глядя на сестру, танцующую с этим старым увальнем Ежи. Только его Ануся могла вытащить этого медведя на быстрый краковяк.
— Это был последний раз, когда я видел этот проклятый перстень, — проговорил притихшей Ксении Ежи, хмуря лоб. — Спустя несколько дней мы ушли из Белоброд к пану Мнишеку, чтобы идти на Московию. А потом панна поехала в повет, оставив паненку одну в усадьбе. Та привыкла без опаски гулять, где ей вздумается по вотчине, вот и в тот раз ушла. Ушла, чтобы никогда более не воротиться.
Ежи замолчал, достал из небольшой торбы на поясе чубук и кисет с табаком, закурил, пуская вверх широкие кольца табачного дыма. Все это было проделано без единого слова, в полном молчании. Ксения тоже не могла нарушить эту тишину, что встала меж ними. Она вспоминала янтарный перстень и представляла его на руке другой девушки, юной и красивой (она же похожа на Владека!), которая ушла в один из дней прогуляться и собрать цветов и попала прямо в руки Северского, пришедшего за одним из отпрысков рода Заславских. Из тех коротких обрывков той истории она знала, что девушка оказалась не из робких, и долго сопротивлялась Северскому, даже когда оказалась за высоким тыном его усадьбы.
— Пан Владислав вернулся, — вдруг произнес Ежи, ткнув чубуком в сторону костра. Ксения перевела взгляд, куда он показал, и увидела Владислава, присаживающегося подле пахоликов своего почета. Она поймала себя на том, что вздыхает с облегчением, ведь до того, она постоянно думала о том, как он бродит там, в темноте, один-одинешенек. Кто знает, что могло скрываться в высокой траве луга? Может, гад ядовитый на охоту выполз из-под мокрой коряги у пруда, или яма какая-нибудь могла попасться, чтобы покалечить неосторожного путника.
— Не суди его, панна, — проговорил Ежи. — Нет ему большего судьи, чем он сам. Владислав сам себе вынес приговор и определил наказание за смерти тех, кого любил. Как и врагу своему, кой причина многому худому в судьбе пана Владислава. Оттого-то ему и горше горького ныне, когда нет у него иного пути, чем задуманное единожды.
Ксения почувствовала на себе тяжелый взгляд усатого ляха и не ошиблась: когда она перевела взор на Ежи, тот смотрел на нее неотрывно, изредка попыхивая чубуком.
— Что ты хочешь сказать этим, лях? — спросила Ксения. В ней все больше крепло убеждение, что не просто так этот лях пришел сюда, к возку, не от доброты душевной разговор с ней ведет.