Но Ежи, тут же шагнувший к ней, едва она только спрыгнула с возка наземь, развернул ее за плечи и направил в противоположную сторону, больно сжимая пальцами нежную кожу даже через шелк рубахи и более плотную ткань летника.
— В ту сторону, панна, — коротко приказал он, взглядом показывая Марфе, спустившейся из возка, следовать за ними. Ксения же заупрямилась, видя, что он направляет ее в луг, совершенно открытое пространство.
— Не пойду я туда! В другой стороне хоть кусты есть! — он по-прежнему подталкивал Ксению к выбранному им месту, и она уперлась ногами в землю, мешая ему и далее вести ее туда. — Я туда не пойду!
— Не доводи до греха, панна! — рявкнул Ежи и, видя, что она не желает подчиниться ему, легко поднял ее, перевалил через плечо и понес подальше от лагеря, кляня Владислава, который уж слишком много воли дал своей пленнице. Ксения хотела стукнуть его кулаком в спину, но сумела обуздать этот порыв, испугавшись, что усатый лях может ответить ей тем же, только прошептала ему, краснея до самых ушей от стыда:
— Отпусти, сама пойду!
Тот тут же опустил ее на землю, и ей пришлось направиться туда, куда лях показал ей. Но присаживаться не стала, оглянувшись и заметив, что совсем не скрыта от посторонних взглядов.
— Тут же все на виду! — прошипела Ксения, едва сдерживая слезы. — Меня же будет видно из лагеря!
Но Ежи только руки на груди скрестил, глядя на нее невозмутимо из-под широких седых бровей, показывая своим видом, что не позволит ей пойти туда, куда она сперва пожелала.
— Скажи мне, панна, что у тебя за сокровище такое, что мы не видели никогда? — насмешливо проговорил он, и Ксения замерла, прикрыв глаза от унижения, которому подвергалась ныне. Что за очередная напасть в ее недоле? Что это — очередная попытка ляшского пана продемонстрировать, что она всего лишь пленница тут? Или это наказание за ее неудавшийся обман?
— Пусть твоя девка за подолом тебя скроет, — пробурчал Ежи, видя ее огорчение и боль, пропуская Марфу, что только сейчас нагнала их. — За юбками не будет видно.
Так и поступили. От унижения, которому она подверглась ныне на этом лугу, у Ксении, казалось, горели от стыда даже уши. Она бросила Ежи, проходя мимо него, зло и резко:
— Я хочу переговорить с паном! Сейчас же!
— Это неможливо, — был ей короткий ответ, услышав который у нее даже руки затряслись от злости. Как это возможно? Как возможно ласкать одной рукой и бить больно, наотмашь другой?
— Тогда я хочу переговорить с паном нынче вечор, когда на стоянку станем, — проговорила она, и Ежи опять покачал головой. — Передай, пусть придет, иначе я сама найду его.
— Это неможливо, панна. С этого дня и ты, и твоя девка будете в возке сидеть. Кухарить она не будет отныне. Выходить из возка по нужде только и только с охраной.
Она опять пленница! И это после того, что было! Да как он может! Ксения даже за грудь схватилась, так больно сжалось сердце при этих словах. Она вдруг подхватила подол сарафана и пустилась бегом. Прочь от Ежи, прочь от любопытных глаз, что могут заметить, как ей больно и горько от этого приказа Владислава запереть ее в возке! Раз он желает сделать его темницей для Ксени, хорошо — отныне так и будет. Только никогда более она не заговорит с ним, отныне его нет для нее на этой земле!
Позади что-то крикнул ей Ежи, потом громко выругался на польском вслед, но догнать так и не сумел. Уж чересчур тяжело для его комплекции бегать так быстро, как неслась Ксения к возку, наслаждаясь в глубине души той досадой, что отчетливо расслышала в голосе усатого ляха. Она обогнула одного из людей Владислава, что бросился ей наперерез, едва не расхохотавшись в голос. Поделом им! Пусть поволнуются! Пусть думают, что она бежать удумала!
Ксения повернула к возку, надеясь скрыться внутри его прежде, чем ее поймают, и со всего размаху налетела на кого-то, кто подходил к возку с противоположной стороны. Мужские руки поддержали ее, не дали упасть, и она даже обрадовалась, решив, что Владислав все же решил встретиться с ней лицом к лицу. Пусть даже для того, чтобы снова отругать за своеволие.