— А разве не проще написать грамоты на том наречии, на котором речь ведешь? — удивилась Ксения. — Тогда и другого учить не надо.
Владислав тогда рассмеялся в ответ, прижимая ее еще крепче к себе, чувствуя в душе какую-то странную легкость от ее наивности.
Ксения обернулась, вздрогнув, на дружный вскрик ляхов позади нее, когда они, раскачав возок, перевернули его и положили на бок для починки, а потом быстро вернулась глазами к лицу Владислава, опасаясь, что ратники прервали его сон произведенным шумом. Но нет — шляхтич по-прежнему крепко спал, только повернулся немного на еловых лапах. При этом жупан Владислава и рубаха под ним слегка распахнулись, обнажая крепкую шею и верхнюю часть его груди, и Ксения едва обуздала свой невольный порыв протянуть пальцы и коснуться загорелой кожи в вырезе. Она уже знала каждую впадину, каждый бугор его мышц на плечах и груди, знала запах его кожи. Ведь они не только разговаривали ночами.
Сначала Владислав неожиданно начинал целовать ее, прервав их беседу на полуслове. Нежно и легко касаясь губами ее рта, тут же открывавшегося под ними, словно в приглашении. А потом в ход шли его руки, обнимая ее, крепко прижимая к себе, вдавливая ее в свое тело. И она сама спустя миг обхватывала его руками, отвечала на его поцелуи.
Иногда на этом все и заканчивалось — поцелуи становились все короче, все легче, и они затихали, останавливались, слишком уставшие за день для продолжения. Просто лежали, сплетясь в тесном объятии, под звездным небом и наблюдали, как они подмигивают им с вышины. Молча, ведь слова стали им и не так уж нужны вскоре. Просто лежать рядом, замирая сердце, затаив дыхание от его близкого присутствия, и смотреть в небо…
А иногда страсть охватывала их с головой, заставляла терять голову, уноситься прочь от этого места, растворяясь в пространстве и времени. Ксении казалось тогда, что она тает, как снег по весне, под руками и губами Владислава, становясь такой податливой в его объятиях, уступая его власти, его напору.
Она отринула за эти дни от себя все мысли о том, что ждет ее, когда их путь подойдет к концу, ей просто не хотелось думать об этом. Она искренне наслаждалась моментами, что наполняли каждую ночь, наслаждалась тем, как сладко замирает сердце внутри, едва его темные глаза так пристально и долго смотрят в ее очи. Оттого-то ей и хотелось думать, что их столь длинный путь вызван только тем, что Владислав так же не хочет расставаться с ней, как и она сама того не желает.
Ксения поднялась на ноги, ощущая легкое покалывание в затекших при неудобной позе ногах. Она знала, что надо немного походить, чтобы это неприятное чувство ушло, с сожалением направилась прочь от их импровизированного ложа с Владиславом, боясь разбудить его, если будет прогуливаться подле. Сначала она дошла до возка, у которого уже убрали сломанную ось, обстругивали подходящий по размеру длинный сук, что принесли из леса.
— Скоро готово будет, панна, — улыбнулся ей молодой лях, едва ли старше ее на несколько лет. — Побежит еще лепше прежнего!
Ксения улыбнулась ему в ответ, немало не смущаясь тем, что он обратился к ней. За последние седмицы она успела узнать не только Владислава и его дядьку, но многих из почета шляхтича. Как-то незаметно ушла настороженность и страх перед этими ратниками, не стало натянутости меж ними, уступая место внимательности и почету с их стороны.
Ксения не знала, было ли это связано с тем, что сам Владислав не относился к ней более, как пленнице, а как гостье, невольной спутнице в пути, или это шло от чистого сердца от пахоликов. Не будут ли они ненавидеть ее, коли прикажет их пан? И поднимут ли руку на нее, коли он прикажет? Ксения не хотела думать о том. Пока же ляхи были предупредительны по отношению к ней, выказывая ей должное уважение ее положению знатной женщины, даже иногда чересчур демонстрируя свою ненавязчивую услужливость, что неизменно вызывало недовольство со стороны Владислава. Ксения видела, как тот хмурит лоб всякий раз при этом, но ничего не говорит пахоликам, ведь условленных границ почтения те никогда не пересекали.
— Где Марфута? — Ксения оглянулась по сторонам, но своей служанки не заметила. Как и Ежи, что обычно был неизменно поблизости от боярыни, наблюдая за ней из-под своих седых бровей.
— Видать, в лес ушла, кто знает? — пожал плечами один из ляхов, с ярко-рыжей шевелюрой, прямо под стать волосам Марфы. Его имя Ксения запомнила одним из первых. Эгусь или Эгонек, как звали его чаще. Так схоже с русским «Огоньком», грех не запомнить!