Спустя некоторое время плеча Ксении коснулась ладонь Марфуты, которая быстро вытерла ее лицо краем своей юбки, смоченным в холодной воде из кувшина, что та принесла с собой, стремясь скрыть следы слез, убрать припухлость у глаз. Ксения настолько ослабела от своих слез, что позволила еще и поднять себя за руку с травы, поправить платье, что слегка примялось. Она заметила ратника, посланного вслед женщинам, что тут же отвел глаза в сторону, явно смущенный и видом боярыни, и ее слезами.
— Марфа… Марфа… — простонала Ксения, уткнувшись в плечо своей служанки. Та погладила ее по спине, успокаивая, сама не своя оттого, что свершилось.
— Мой то грех, Ксеня, великий мой грех… Души их на мне тоже, не только на воинах наших, — прошептала она. — Как и грех клятвопреступления. Ксеня, спросит боярин тебя про ляха, говори, не было ничего меж вами. Я на кресте в том клялась, а Ерема подтвердил. Ныне бы ляху только промолчать об том.
Ксения в ужасе посмотрела на Марфуту — грех-то какой на кресте да во лжи клясться! За этот грех от церковного причастия отлучали на долгое время, вплоть до десятка лет, коли уличали в том. Но Марфа смело встретила ее взгляд, не отвела глаз в сторону, только сильнее плечо Ксении сжала.
— Не могла я иначе, Ксеня. Прости меня, виновата я. Не было пути иного, как этот.
Свистнул со своего места наблюдающий за ними ратник, замахал руками, мол, пора в путь, воротаемся к своим, и женщинам пришлось прерваться, направиться вон из леса к возку и остальным русским воинам.
Северский ожидал их подле возка, внимательно наблюдая за лицом Ксении, когда как она старательно глядела только перед собой, опасаясь смотреть куда-либо еще в сторону. Он взял ее руку из пальцев Марфуты, снова погладил большим пальцем нежную кожу, надавливая им на кольца.
— Истосковалась, небось, по дому, Никитична? — проговорил он, глядя на ее белое лицо. — Подожди, еще переход, и дома будем.
Ксения только кивнула растерянно в ответ, пытаясь отгородиться от всего мысленно, не думать о том, что только что свершилось на этом месте, совсем недалеко от возка, и о том, что еще свершится в будущем. Так и ехала — совсем безучастная ко всему, прикрыв глаза, чтобы не видеть глаз Марфуты, полных слез раскаяния.
— Почему? — прошептала она только спустя некоторое время, совсем тихо, но Марфа услышала ее, тут же встрепенулась, схватила ее руки и прижала к своим губам.
— Прости, Ксеня, — простонала она. — Не по своей воле пошла на то, не по своей, клянусь. Не будь того, чем грозил мне боярин…! Пару дней назад, когда за водой ходила, Шустрый Ерема ко мне вышел, будто с облака свалился. Слово боярское принес и дар от него. Мол, знает боярин про беды наши, на помощь пришел. Только и ему подмога от меня нужна. Надо ляхов одурманить, коли они так беспечны, коли врагу снедь свою доверили. А не помогу ему, так Василек мой с торгов уйдет…
Марфа залилась слезами, утыкаясь лицом в колени Ксении, а та недоуменно нахмурилась:
— Как с торгов? Как холоп? Какой же он холоп, твой сын ведь дитя свободных людей! Батюшка же тебе вольную грамоту выписал, как со мной решилась ехать к Северскому.
— Холоп он, — Марфа подняла к ней заплаканное лицо. — Сын отданного закуп {2} холопа и его жены. Владомир — хоть и сотник боярский, хоть и рука его правая во всем, но холоп. А я по холопу снова роба, под венец же с ним пошла, даже не ведая о его неволе.
Ксения ахнула, пораженная тем, что поведала ей Марфута. Она и подумать не могла, что Владомир, первый после самого Северского, человек в вотчине боярина — большой холоп{3}. А она так радовалась, когда сотнику боярской чади приглянулась ее служанка, думала, что та в почете ходить будет. Вот тебе и почет!
— А я-то думала, отчего Владомир предан боярину точно собака, — горько проговорила Марфа. — Только в рот тому и глядит. Иногда мне даже кажется, что на все ради того пойдет… А боярин только и пользует его. Вот и Василька… Он не пожалел бы, я знаю. С торгов…
Она достала откуда-то из одежды, сложенной в сверток на сидении подле нее, деревянную игрушку, и Ксения только сейчас поняла, что это была вовсе не новая, только вырезанная лошадка, а старая любимая игрушка, даже небольшой отпечаток маленьких зубов виднелся на деревянной шее. Марфа с такой тоской в глазах погладила дерево, каждую щербинку на игрушке, что у Ксении защемило сердце. Северский умело сыграл на чувствах матери, прекрасно зная, на что готова женщина ради своего дитя. Разве смела Ксения осуждать ее?