Она не договорила, смолкла и взяла его лицо в ладони, а потом вдруг сама приникла к нему всем телом, прижалась губами к его рту, беря в плен его губы. Как когда-то взяла в плен его сердце и душу.
Ксения провела ладонями по его спине, наслаждаясь изгибами его мускулов, мягкостью его кожи. Ее всегда поражал этот контраст бархата кожи и железа его тела. Жесткость характера и неукротимая ярость, сметающая все на своем пути. И при этом нежность, с которой его большие руки касаются ее, его нрав, заставляющий посылать людей в лес на поиски хотя бы малейшего доказательства для нее того, что при всей его ярости его душа знает, что такое милосердие, что сердце не черствеет даже в пылу битвы.
Потом она отстранилась на миг, чтобы схватить подол своей рубахи и стянуть через голову, отбросила ее в сторону, куда-то к самому входу в шатер, упиваясь тем, что видела в его глазах.
— Я люблю тебя, — снова прошептала она, склоняясь к нему, желая коснуться губами его шеи, вдохнуть запах его тела, который так кружил ей голову ныне. А потом вдруг снова потерялась во времени и в пространстве, забылась, когда он откинул ее назад, на смятую постель, когда стал целовать ее, глубоко и страстно.
И она отдавалась ему. Отдавалась ему не только всем своим телом, она отдавала сейчас саму себя — свое сердце и душу. И она хотела этого. Всей своей сущностью.
Потом Ксения вслушивалась в громкий стук своего сердца, гладя его спину ладонями, наслаждаясь тяжестью его тела, ощущая биение его сердца. Удивительно, но их сердца бились в такт, вдруг подумала Ксения и улыбнулась, чувствуя, как распирает ее от того счастья, что вдруг заполнило ее всю до самых краев, до самого потайного уголка души. А потом не в силах сдержаться рассмеялась тихонько, и Владислав тут же поднял голову, взглянул в ее раскрасневшееся лицо. Потом улыбнулся сам, перекатился с нее на бок и, подперев подбородок ладонью, принялся наблюдать за ней.
— Ты смеешься…
— Я счастлива, — призналась она, и он поверил, глядя, как сверкают ее глаза в неясном свете, что пробивался в шатер. — Так счастлива, что готова кричать.
— Не надо больше криков, а то подумают, что я тут тебя совсем замучил, — неловко пошутил он. Ксения тут же спрятала лицо, уткнувшись ему в плечо, что-то бормоча себе под нос. Она вдруг вспомнила о ляхах, что сидели у костра за тонкими стенами шатра. Хоть огонь и был в отдалении, но вдруг и вправду она так кричала, что ее слышали?
— В следующий раз закрой мне рот, — прошептала она, краснея, как маков цвет, и Владислав улыбнулся. Впервые его так радовало слово «следующий».
— Ну, уж нет, — покачал он головой, поддразнивая ее. — Я не хочу лишиться такой радости своей!
Ксения заглянула в его смеющиеся глаза, а потом сложила пальцы правой руки в кулачок и ткнула его в плечо. Владислав шутливо сморщился, показывая, какую страшную боль она ему причинила своим легким ударом, а потом перехватил ее кулачок, разжал пальцы, желая коснуться губами тыльной стороны ее ладони, и замер тут же.
— Что? Что случилось? — встревожилась Ксения, заметив, как он напрягся и резко выпрямился в постели. Он тем временем развернул ее ладонь к полоске света, вгляделся в нее, а потом коснулся губами ее шрама, который остался от давней пытки железом. Затем повернулся к ней, по-прежнему удерживая ее ладонь в своей руке, заглянул ей в глаза.
— Смотри, — он поднес к ее лицу свою правую ладонь. На том же месте, у самого основания безымянного пальца у Владислава на руке был точно такой же шрам. Будто кольцом опоясывал он палец с тыльной стороны.
— Вот и повенчали нас с тобой, Ксеня, — тихо прошептал Владислав, усмехаясь. — На твоей земле и по твоему обычаю. Осталось только в нашем храме обвенчаться, — а потом вдруг посерьезнел, обхватил ее лицо ладонями, приблизил к своим глазам, заглядывая ей прямо в душу своими черными, будто омут, очами. — Ты станешь моей женой, кохана моя? Разве не видишь, что прав был тогда старик тот — ты моя! Моя радость и мое горе. Моя слабость. Я без тебя будто без сердца, не могу без тебя, нет покоя мне. Прошу тебя, стань моей до конца, до окончания лет наших. Потому что, видит Бог, не в силах я тебе отпустить от себя… не смогу… никогда.
— И не надо, — прошептала Ксения в ответ, глядя в его глаза, полные сомнений, душевной боли и любви к ней. — Не отпускай меня!
Владислав застонал глухо, прижал ее к себе, крепко обхватив руками, запуская пальцы в золото ее распущенных волос, спрятал ее лицо на своем плече.
— И ты уедешь со мной по своей воле? Покинешь отчую землю? — будто не веря тому, что услышал, спросил Владек. — По своей воле…
— Мой дом там, где мое сердце, — прошептала Ксения. — А мое сердце всегда рядом с тобой. Знать, и жить мне суждено там, где твой дом, а не мой. И я войду с тобой в храм твой, приму от тебя кольцо, — а потом отстранилась от него, заглянула в его глаза. — Только прежде, прошу, стань моим мужем и по нашему обряду. Потому как не могу я отринуть последнего, что с отчей землей меня связывает, не могу от веры своей отречься. Давай обвенчаемся в моем храме перед тем, как с земли русской уедем.
— Это немож… — начал качать головой Владислав, но замер, глядя, как замерла она, как потускнел блеск ее глаз.
А потом задумался. Разве мать его не вступила в брак, будучи схизматичкой по вере? Тем паче, ныне эта вера холопская на его земле была уравнена с истинной верой католической. Главное, совершить обряд именно там, за границей московских земель. Он не скажет ей, что схизматическая вера уже не та, что была прежде, до Унии. А потом, когда она поймет, что ходит в храм, подчиняющийся не патриарху их веры, а папе, когда осознает, что уже почти отринула невольно православие, посещая службы другой веры, принимая причастие в чужом ей храме, она сумеет принять его убеждения о переходе в католичество.
— Хорошо, — прошептал он и обрадовался, видя, как просияло ее лицо при этом, отбрасывая свои сожаления о своем обмане невольном. — Давай обвенчаемся в храме и твоей веры, прежде чем идти под венец в Белобродах. Но сделаем это не в московских землях. Тут и храма-то целого не найти после того, как король Сигизмунд прошел.
Позднее, когда Владислав уже почти провалился в сон, прижимая к себе Ксению, чувствуя тепло ее тела подле себя, она вдруг прошептала:
— Пообещай мне, что никогда не принудишь меня переменить веру, коли я сама не решу так.
Владислав помедлил немного, рассматривая ткань шатра у себя над головой, чувствуя, как тяжелая рука сдавливает грудь все сильнее, а в душу заползает предательский холодок.
— Обещаю, — наконец проговорил он.
Спустя некоторое время Ксения соскользнула в сон, улыбаясь, прижимаясь щекой к его груди, а он еще долго лежал, пытаясь поймать остатки дремы, что слетели с него в тот самый миг, когда он дал ей слово.
Он обманул ее.
На его землях нет церквей ее веры, ни единой не осталось, кроме тех, кто по-прежнему, спустя даже столько лет, не желает признавать власть папы. Но их мало в польских землях ныне, и вовсе нет в Белобродах. Его отец, пользуясь властью, что дала ему Уния, прогнал ересь со земель магнатства, виня в душе схизматическую веру в разладе между ним и матерью Владислава, ненавидя и ее, и все ее атрибуты, и последователей. И теперь эта же вера, некогда разделившая его родителей, вставала между ним самим и Ксенией, угрожая разлучить и их. А между ними никогда более не будет никаких препон отныне. Никогда боле! Разве не он сам поклялся в том там, на холме, когда она уходила от него? Разве не он сам поклялся уничтожить все, что станет меж ними любой ценой?
Ксения придет в католичество со временем, подумал он горько. Она должна будет это сделать, осознав, что столько времени и так молилась за папу, а не за патриарха. В веру, что исповедует он сам, и непременно будут исповедовать их дети. Иного выхода у нее нет. Но не по своей вине и через обман.
Но разве обман во благо такой же грех…? Разве не стоит их счастье, их будущее этой жертвы? Владислав коснулся губами ее волос, наслаждаясь их мягкостью, вдыхая аромат, который ему уже никогда не суждено забыть.