Супруги улыбнулись друг другу, каждый втайне представляя мысленно тот финал, что виделся каждому в случае, если план пани Патрыси осуществится. Каждый знал, что непременно после должен избавиться от другого, опережая на ход своего недавнего союзника. Иначе не сохранит свою собственную жизнь.
Согласно плану пани Патрыси супруги должны были отбыть из Замка в следующие несколько дней после праздника, озвучив причину своего отъезда, как желание осмотреть земли, что перешли им в вотчинное владение. Пан Юзеф сообщил об этом, когда шляхта собиралась в городской костел на праздничную вигилию {5}, проведение которой отец Макарий уступил прибывшему бискупу.
— Уезжаете? — переспросил Владислав рассеянно, оглядывающий двор. Ксения так и не вернулась с прогулки в Замок до сего часа, показывая тем самым, как она недовольна тем, что он оставил ее перед брамой. Это только сильнее разозлило его. Да, он знал, что ее характер не так сладок, как прекрасен ее вид, но подобный ребяческий каприз переходил все границы. Это было сущим сумасбродством игнорировать так открыто приезд епископа, который долго не уходил к себе, чтобы отдохнуть перед долгой службой, ожидая возвращения нареченной племянника.
Когда часы на Замковой башне пробили два раза, бискуп поднялся со своего места, сжал на прощание плечо бледного от гнева Владислава и удалился в отведенные ему покои. Владек был благодарен дяде, что тот ни слова не сказал о поведении Ксении, даже бровью не повел. Только спросил, спустившись в залу перед закатом солнца и заметив, что Ксении так и не так в Замке:
— Панна знает эти земли, Владислав? Быть может, панна заплутала в близлежащем лесу? Не стоит ли послать гайдуков на поиски?
Владислав и сам уже подумывал об этом. Он сомневался, что Ксения заблудилась — с ней ушла Малгожата, выросшая в Замке едва ли не с пеленок и знавшая каждую пядь окрестной земли. Уж она-то ни за что не потеряла бы путь в Замок. Просто Ксения в очередной раз решила показать ему свой нрав, вот и прогуливается до тех пор, пока он сам не придет к ней.
Так уже бывало неоднократно после их ссор. Она уходила к себе, молча, гордо неся золотую корону своих волос, распрямив спину. А Владиславу ничего не оставалось, как усмирить свою собственную гордыню, и следовать спустя время за ней, зная, что она уже остыла, забыла о ссоре. Он понимал, что упустил некогда момент, когда надо было стукнуть кулаком, заставить ее признать собственную неправоту, но его всякий раз останавливал тот факт, что кроме него, у Ксении в Замке нет других защитников, что его гнев на нее только усугубит ее одиночество, в котором она сама себя заточила. И Владислав снова и снова шел к ней, склонив голову, с горечью осознавая, каким слабым он стал из-за любви к ней, каким уступчивым.
Но в это раз этого не будет! Довольно! Он не мальчик безусый, чтобы бегать за девицей. Отныне все станет по-иному. Ведь коли он сам осознает свою слабость, другие также могут заметить ее, а слабый ординат…
— Нет, — отрезал Владислав, глядя в глаза дяди. — С панной паненка Малгожата Ясмич. К ночи точно должны вернуться.
А в душе уже разливался медленно гнев на Ксению. Мало того, что она сама где-то бродит по холоду, наказывая скорее себя, чем Владислава. Она еще с собой таскает тягостную Марысю, жену Влодзимежа. Вон как тот хмурится и глядит в распахнутые ворота брамы, будто надеясь, что сейчас в них войдет его жена.
Оттого Владислав оттягивал выезд в город своей свиты и едва успел в костел до заката, когда бискуп Сикстуш уже в полном облачении выходил к собравшимся в храме прихожанам, чтобы начать праздничную мессу. Он занял свое место, полагающееся ему по статусу — за резным ограждением, в числе первых скамей, но мысленно был не в стенах костела, повторял за остальными слова и движения. А потом обернулся отчего-то назад к сидящим позади него шляхтичам из его свиты и неожиданно для самого себя встретился глазами с румяной от морозца Марысей, в православии бывшей Катериной. Та смущенно улыбнулась пану, склонила голову. За ней Владислав приметил вишневый чепец Малгожаты, что склонила голову в благоговении, повторяя слова псалма.
Когда женщины Ксении успели войти в костел? Когда они присоединились к вигилии? И если они тут, то где сама Ксения? Отчего-то душу вдруг захлестнул страх, который так часто терзал его пару месяцев назад, вспомнился сон о своем пустом и холодном ложе. Даже голова пошла кругом при мысли о том, что он не ведает, где она и что с ней. Неужто одна отправилась в Замок? Или до сих пор бродит где-то в сгущающихся сумерках, что уже заглядывали в узкие окна костела? Вспомнилось, как когда-то отправилась на прогулку в Белобродах его сестра, его Ануся, ушла и никогда не вернулась обратно.
И тут, прежде чем Владислав сам осознал, что делает, он поднялся на ноги, распахнул дверцу ограждения и широкими шагами направился вдоль прохода к выходу. Тут же сбился с такта хор, постепенно замолчали прихожане, растерянно наблюдающие его уход. Только бискуп не сбился — все также размеренно и громко его голос разлетался по костелу, словно его ничуть не удивила выходка Владислава.
Уже на ступенях Владислава схватили за рукав.
— Что ты творишь? Ты куда? — прогремел голос Ежи. Он держал Владислава так крепко, что тот даже на миг едва не потерял равновесие, не оступился на ступенях. — Сдурел совсем?
— Я должен уехать. Я вернусь, — отрезал Владислав, глядя в сторону Замка, возвышающегося на холме вдали за городом.
— Я сам могу съездить. Возвращайся в костел, — пробурчал Ежи, но Владислав только головой покачал в ответ. Он сам должен убедиться, что Ксения в замке. Только это способно погасить те всполохи страха, что так бесновались в его душе сейчас.
Стражники у ворот брамы сказали Владиславу, что панна вернулась в Замок еще на закате солнца, сразу же из того отбыли в костел на вигилию, и клещи, сжимающие его сердце, ослабли, облегчая дыхание. А злость наоборот захватывала его все больше и больше, особенно когда, следуя словам служанки, отправился в поварню, где и застал Ксению.
Она была так хороша, разрумянившаяся от огня в большом очаге, в простом платье, без лишних украшений, с волосами, заколотыми на затылке, свободно спускающимися золотыми прядями по плечам. Она смеялась, открыто и заливисто, перебирая ярко-красные ягоды в мисках, стоящих на деревянном столе перед ней. Ей вторили и служанки, что также возились с клюквой, и парнишка-поваренок, выставлявший в печь хлеба. А смеялись они, видно, шутке пана Тадеуша, который расположился на стуле напротив Ксении и, раскачиваясь, рассказывал тем нечто забавное.
Такая благостная картина! Но ее вид только добавил дров в огонь ярости, полыхающий в груди Владислава. Ксения, поднявшая глаза в проем распахнувшейся двери, тут же смолкла, заметив, как черны нынче глаза шляхтича, вцепившегося пальцами в косяк. Тут же к двери обернулись все, кто был в поварне: служанки и поваренок со страхом в глазах, пан Добженский — настороженно.
— Все вон! — коротко приказал Владислав. Эти тихие, но полные невысказанной угрозы слова заставили слуг побросать свои дела и поспешить прочь из кухни, протискиваясь бочком мимо пана, стоявшего в дверях. Пан Добженский взглянул на побледневшую Ксению и даже с места не двинулся, глядя, как сверкают от ярости глаза Владислава.
— Виреи {6}не сломай, — тихо произнес он, пытаясь отвлечь на себя Владислава, но тот даже головы не повернул к нему — по-прежнему глядел на притихшую Ксению, опустившую глаза в миску с ягодами, будто ничего интереснее в тот миг для нее не было.
— Я же сказал, вон отсюда!
— А я тебе не хлоп, чтоб мне приказы отдавать! — отреагировал на это пан Тадеуш, и Ксения, уловив в воздухе повисшее напряжение, бросила на Добженского умоляющий взгляд. Владислав даже губу прикусил при этом. Что происходит? Когда они успели так спеться за его спиной? Неужто за последние несколько дней, когда он был в отъезде? Он знал, Ксения сама сказала ему, что почти каждый вечер они играли в шахматы с молодым Добженским на виду у шляхты, что осталась в Замке, а он рассказывал ей в это время историю королевства историю рода Заславских, рассказывал про правила и обычаи, принятые тут. Но все же… все же…