Анджей. Его гордость. Его плоть и кровь. Надо отдать должное — Ежи взрастил в сыне Владислава истинного шляхтича, сумел вложить в него то, чему учил когда-то самого Владислава. Но когда он думает, сколько лет пропущено и сколько событий… Владислав вдруг вспомнил, как легко дрожали руки, когда помогал спешиться Анджею на первой остановке после долгой скачки из вотчины Ежи, когда снимал его с коня одного из своих пахоликов. Совсем как когда принял на руки новорожденную Анну, когда впервые заглянул в ее личико. Немудрено, ведь и тогда, и тогда он впервые взял на руки собственное дитя.
Все три дня, пока они ехали с долгими перерывами от вотчины Ежи, Владислав старался узнать получше этого маленького шляхтича с такими до боли знакомыми голубыми глазами — расспрашивал его, говорил с ним, не отпускал от себя. Даже ночевал с ним в одной комнате в корчмах, но не спал, а сидел рядом и смотрел в лицо сына, вглядываясь пристально, словно что-то выискивая в его чертах. Дивно, но Андрусь почти не имел сходства с Анутой, несмотря на общую кровь, а лицом скорее походил на мать и на бабку, пани Элену. Он был подвижен, не слишком шумлив и капризен, любопытен и не боязлив, чертовски упрям порой, как и он сам в детстве. Андрусь… Он не видел его всего день, а уже желает видеть его рядом, дотронуться до его светлых кудрей, проверить его сон в эту ночную пору — тих ли тот, покоен ли, как делал то по обыкновению проверяя спаленку Ануты.
Когда Владислав очнулся от своих мыслей о сыне, взглянул снова во двор, тот уже был пуст — и Ксения, и Добженский ушли. С трудом преодолев внезапно вспыхнувшее желание поймать с поличным тех, перехватив на пути к комнате, отведенной Ксении, Владислав запахнул кунтуш и прошел в браму, где в небольшом помещении на втором этаже грелись у огня или спали стражники, отдыхающие от дозора. Там он растолкал одного из них, чтобы тот, не мешкая, отправлялся текуном в вотчину магнатского ловчего, увозя с собой короткую записку эконому, надежно запечатанную восковым изображением герба Заславских.
Владислав еще долго смотрел на след от сапога стражника, оставшийся на ковре в комнате, где он писал записку, примятым снегом, пока тот не превратился в воду от тепла, идущего от огня в камине, и не впитался в переплетение нитей. Он ни о чем не думал, а просто сидел, откинувшись на спинку кресла и ждал, пока заалеет край земли за слюдяными вставками окон, и замок наполнится тихими голосами пробудившейся челяди. Только тогда он ушел к себе в покои, чтобы освежиться и переменить платье, успеть это сделать до того, как будет готова пани Кохановская в отъезду.
Она уже ходила по двору около саней, пряча ладони в муфте, висевшей на витом шнуре под пышным воротником лисы, скрывая свою печаль от любопытных глаз холопов, готовивших ее отъезд. Они явно недоумевали, отчего она так спешно покидает Замок, и видит Бог, она хотела бы знать то сама. Не совершает ли ошибки, оставляя его без борьбы? А потом сама себя поправляла, нет нужды бороться за то, что никогда не имел.
Барбара с готовностью подставляла губы, когда Владислав целовал ее на прощание, но не смогла не отметить, каким отстраненным был его поцелуй. Словно по долгу, а не от сердца.
— Доброй дороги, Бася, — проговорил он после, уже накрывая ее колени меховой полостью. Он эгоистично не желал ее отъезда — Барбара была для него неким щитом, преградой, которая помогала ему ныне. Но и держать ее возле себя в такой роли Владислав не смел.
— Обещай мне, — вдруг удержала она его за рукав, когда он уже закрывал дверцу колымаги. — Обещай, что дашь знать, если буду нужна тебе. И я приеду. Тотчас, как получу весть от тебя. Но я приеду только, когда она уедет… если она уедет…
Владислав проводил колымагу Барбары и гайдуков, что сопровождали ее в пути, почти на полдесятка верст от Заславского замка, долго смотрел, как удаляется она по снежной дороге, скрываясь от взгляда в тени леса, прислушивался к тонкому перезвону бубенцов на упряжи, который становился все тише и тише, пока не стих совсем. После он долго не возвращался в Замок, словно выжидая что-то, пуская валаха в снежную гладь полей, наблюдая, как снег рассыпается под ногами коня. А после, уже повернув в обратную сторону, памятуя о том, что нынче днем ожидается прибытие пана Сапеги и его свиты, не мог не заехать в Заслав, остановиться у костела.
Но направился он не в склепы, как ожидал того отец Макарий, вышедший приветствовать пана ордината на ступени костела. Он обогнул костел и пошел к погосту, а дальше, аккуратно обходя могилы и надгробия, к православному каменному кресту, у которого ни разу не был за последние шесть лет. Тот был запорошен снегом, сквозь который виднелись темные, поникшие стебли цветов.
Добженский… Владислав смахнул одним махом с креста и каменного надгробия остатки цветов и снег, прочитал надпись у самого основания. «Sine te vivere possum, anima mea {5}». И это было правдой для него, эти слова, когда-то высеченные в камне. Он научился за эти годы жить без души, которую схоронил здесь вместе с деревянным гробом, без сердца, что уже не билось так же, как стучало тогда, когда она была рядом с ним, его драга. Видно, поэтому так ныне ныло в груди, как ноет у калеки место, где была отнята нога или рука, на перемену погоды.
Она изменилась за эти годы. Уже совсем не та юная девушка, что когда-то повстречалась Владиславу в землях Московии, стала иной. Люди, жившие по соседству с вотчиной Ежи, рассказывали текунам магната, аккуратно выспрашивающим о пани Вревской, о незнакомой ему женщине, не о той, что он знал. Быть может, потому даже мысленно он не может назвать ее по имени. Она уже не была Ксенией Калитиной. Пани Катаржина Вревская, и только она.
Но ведь и сам Владислав изменился за эти годы. Пережитое не могло не оставить свой след, и он сам уже не тот, что когда-то захватил на переправе возок с московитской боярыней внутри.
Нет, не станет убирать этот крест с погоста, согласно шальной злой мысли, что пришла в голову. Совсем не в праве был того делать, ведь все же тот на могиле стоял, даже если та, что лежит под ним была иной веры. Она, пешка в разыгранной искусными игроками партии, не заслужила подобного неуважения к своему вечному покою.
Этот крест останется на погосте, возвышаясь между другими надгробиями и распятиями, выделяясь меж них. И даже слова, что когда-то выбила рука каменщика, Владислав оставит в основании креста. Отныне этот крест станет совсем другим символом для него — напоминанием о том, как призрачны порой бывают надежды, как опасны душевные слабости. Qui vult decipi, decipiatur {6}. Владислав развернулся и медленно пошел прочь с погоста, повторяя себе эти латинские слова, словно запоминая.
Qui vult decipi, decipiatur. Истинно так… Теперь он знает это достоверно.
1. Всегда верный (лат.)
2. Неразумно рвение, если бесполезно то, что мы делаем (лат.)
3. Не все мы на все способны (лат.)
4. К праотцам, на тот свет (лат.)
5. Не могу жить без тебя, душа моя (лат.)
6. Желающий быть обманутым, обманется (лат.)
Глава 58
Она думала, что не сможет заснуть в ту ночь, будет как в прошлую ночь долго лежать без сна на этой узкой неудобной кровати. Ведь всякий раз, когда закрывала глаза, перед ней вставало лицо Ежи. Нет, оно не было в крови, не было так страшно избито, как когда привиделось ей во сне. Но вот желтизна синяков под глазом и еще не до конца сошедшая опухоль на верхнем веке, что несколько закрывала глаз, ссадины на правой скуле и ранка, едва приметная ныне в уголке губ, ясно говорили, что шляхтич был избит несколько дней назад. Она помнила, как он сморщился, когда она обнимала его, значит, явно болели ребра. И рука… О святый Боже, прикрывала ладонью глаза Ксения, его рука…
В голове снова и снова возникали слова Владислава о мести, но сердце отказывалось принимать его вину в том. Нет, это невозможно, уговаривала она себя. Тот Владислав, которого она знала не мог так поступить с человеком, который был рядом с ним чуть ли не с рождения, который любил его, как отец собственного сына. А потом разум шептал — коли она смогла перемениться в чем-то, отчего не стать иным и ему? Дни и годы меняют людей — известная истина.