— Нет, моя драга, боюсь, этого желания я выполнить не в силах, — покачал головой Владислав. — Я не смогу отпустить тебя. Не жди от меня этого.
— Тогда что? — ничем не прикрытое разочарование засквозило в ее голосе. — Откажешься от своей мести Северскому? Неужто пойдешь на это по моему желанию?
— Нет, и это я тоже не в силах сделать, — честно ответил Владислав. — Я непременно убью Северского, и умрет он медленной и мучительной смертью, клянусь тебе в том. Нам обоим нет места на этой земле — либо он, либо я. Кто-то должен уйти ad patres {13}. Или он, или я.
— Тогда почему ты ранее не шел на его вотчину? — спросила Ксения, едва сдерживая раздражение от его упрямства, по-прежнему толкавшего его на отмщение. — Собрал бы свою хоругвь да сравнял бы с землей его усадьбу. Отчего не так?
— Оттого, что я не знал, где она, вотчина его, сначала. В Москве его искал, рассылая своих людей по всему городу, чтобы они хоть что-то о нем узнали. Его родовая вотчина ведь сгорела несколько лет назад, и он в другую перебрался, где и живет ныне, — Ксения кивнула, забыв, что Владислав сидит спиной к ней и не может видеть ее движения. Она слышала по обрывкам холопских разговоров о том, что Матвей Северский только недавно перебрался в усадьбу, куда привел ее после замужества. Темные слухи ходили о сгоревшей вотчине его, темные и страшные разговоры.
— А потом, когда я проведал, где его усадьба, прошел слух, что он уехал в неизвестном направлении, взяв с собой небольшой почет. Я думал, его перехвачу, когда он обратный путь держать будет, а он хитер оказался, проскользнул через мою засаду, укрылся за стенами вотчины, где не взять мне было его таким малым числом людей, да и не обложить осадой, пока остальная моя хоругвь из Тушина подойдет. А тут слух прошел, что жена его отъезжала и ныне в вотчину возвращается. Потому и взял я тебя в полон. Еще сам не зная, кого именно поймал в свои руки. Ты просишь меня отпустить тебя, а это никак неможливо для меня! Не смогу я, Ксеня, выпустить тебя из рук своих, пока…
Его голос вдруг пресекся, будто он смолк под наплывом эмоций, что захлестнули душу, но Ксении не требовалось продолжение. Она могла легко договорить его. «…пока не свершу то, что душа требует!»
Месть, только месть туманила его разум, влекла за собой, двигала им. А она-то думала, что сможет переменить его намерения, взывала к его сердцу! Ксения сглотнула горечь, которой неожиданно наполнился рот, повернулась и зашагала в лагерь, приказывая себе не оборачиваться на его призывы. Слава Богу, он не стал ее догонять, подумала она, подходя к возку, промокая кончиком рукава рубахи мокрые от слез глаза. Она бы не выдержала этого разговора, расплакалась бы при нем, показывая свою слабость. А делать этого Ксения очень не хотела.
У колес возка сидел Ежи, попыхивая чубуком, выпуская в воздух небольшие кольца табачного дыма. Он повернулся к Ксении, но не посторонился, не освободил ей путь к дверце, которую немного загораживал своей спиной. Ксения, конечно, могла бы отворить дверцу, не прося его подвинуться, но при этом ей пришлось бы стукнуть его этой самой дверцей по коротко стриженной, почти обритой седой голове, а она не была уверена, что это ему понравится. Эта мысль вдруг вызвала улыбку, а после вырвался нервный смешок из-за плотно сомкнутых губ, и Ежи внимательно вгляделся в ее лицо, услышав этот звук, что так резанул его слух.
— Поговорили, вижу, — кивнул он Ксении, стоявшей перед ним.
— Поговорили, — подтвердила она, скрещивая на груди руки. Ежи затянулся глубоко, а потом с наслаждением, размеренно выпустил очередную партию табачных колец.
— Смотрю на него и убеждаюсь снова и снова, верна поговорка о яблоне и плодах ее. Так и Владислав — истинный сын своих родителей, что пана Стефана, что пани. Так же, как и они, будет ломиться в дверь, не видя ручки, пока лоб в кровь не расшибет.
Ксения прислонилась спиной к возку, запахнув плотнее летник на груди. Уже просыпались ляхи в лагере, кивали ей или кланялись, проходя мимо, отводя глаза от ее фигуры, надежно прикрытой плотной тканью.
— Пан поведал мне о том, что случилось в его семье, — тихо сказала она, вспоминая рассказ Владислава о своей утрате. — Это так… горестно.
Ежи взглянул на нее снизу вверх, щуря один глаз, отчего Ксении показалось, что тот хитрит с ней, ведя откровенные разговоры, какую-то свою цель преследует при том.
— Потерять мать — всегда большое горе, — проговорил он. — Сама, верно, ведаешь.
— Откуда…? — начала Ксения, а потом вспомнила, что Ежи всегда подле Марфуты, когда та кашеварит у костра, а ее служанка та еще болтушка. Да к тому же по-прежнему та была уверена, что поведай она о горькой жизни своей боярыни в вотчине супруга, как ляшский пан воспылает жалостью к ее участи и отпустит ее на волю вольную да еще сам к Калитину отправит. Только Ксения знала, что это не принесет того результата, какого чаяла Марфа. А еще ей было стыдно признаваться кому-либо не из родичей своих в том, что ей пришлось перетерпеть, будучи полностью во власти Северского.
Вот я всыплю ей, подумала Ксения, будет знать, как языком трепать. А потом вспомнила, что не может осуществить свою угрозу, ведь она сама находится в чужой воле. Оттого просто поджала губы, скрывая свое недовольство, поспешила отвлечь Ежи, пока он не начал спрашивать что-либо из того, что так тяготило ее, то, что она хотела скрыть от всех.
— Ты хорошо знал родителей пана, Ежи?
Будто в цель попала — Ежи тут же отвернулся от нее, уставился на чубук с таким видом, будто он не знал, что это и как попало ему в руки. А после проговорил:
— Нынче ночь откровений? Ну, коли так…, - он втянул в себя табачный дым, а после проговорил. — Да, я их обоих хорошо знал. У пана Стефана я в почете ходил немало лет, а пани Элену… Когда мне минуло двадцать девять лет, я, памятуя известную в народе поговорку {14}решил жениться сам, пока не взялись за это дело другие. На одной из ярмарок городских я девку заприметил справную. Несколько тыдзеней расспрашивал о ней у местного корчмаря, жиды, знаешь ли, все знают про всех. А потом решил сватов заслать на ее двор. Пан Стефан, узнав об том, пожелал лично сыграть роль в моем сватовстве. И отменно, скажу тебе, это удалось. Сам на ней же и женился.
— Значит, мать Владислава… — ахнула Ксения, поражаясь тому, что услышала. — И ты остался после того подле его отца? Служить ему, когда… когда…
— Дивишься? Дивись, панна. Не ведают москвитяне истинной преданности. Коли шляхтич клялся в верности, то верен будет до самого конца. А коли шляхтич полюбил, панна, то на всю жизнь, до гробовой доски. Запомни это, панна, запомни! — Ежи плюнул в чубук, гася огонек, а после принялся с силой стучать им о землю, выбивая выкуренный табак. — И я очень надеюсь, что ошибаюсь ныне, ибо то, что вижу, мне весьма не по нраву, панна, весьма. Bis ad eundem lapidem offendere {15}…
— Что? — переспросила Ксения, насторожившись при незнакомом ей наречии.
— Ничего, — буркнул недовольно Ежи, поднимаясь на ноги. — Сгинет он из-за тебя, вот что! Как тогда едва не сгинул, — и, видя, что Ксения смотрит на него, то ли не понимая, о чем он речь ведет, то ли не смея поверить в услышанное, вдруг резко приказал, отступая в сторону от дверцы, что загораживал. — Иди в возок, панна, да отъезду готовься, солнце уж встало, а мы с тобой тут языками треплем. А ну геть!
И Ксения поспешила скрыться от него в темноте возка, едва не сбив при этом Марфу, что хотела выглянуть да поискать взглядом боярыню свою. И только потом, когда возок, скрипя колесами, двинулся в путь в сопровождении польских ратников, Ксения, взглянув на промчавшегося рысью рядом с возком Владислава, вдруг вспомнила его слова, сказанные ныне утром, что всколыхнули в ее душе бурю эмоций, так смутившую и перепугавшую ее саму.
«Что, если я последую твоему желанию?» — спросил он тогда, а она так и не выведала, что он имел в виду под этой короткой фразой. Так что же за ее желание был готов исполнить Владислав? На этот вопрос ответ, судя по всему, ей никогда не разгадать самой.