— Прибери меня! Да споро! — и Марфута принялась заплетать волосы Ксении в две косы, чтобы уложить их после вокруг головы, спрятать надежно под повойником.
— Что с тобой? — спросила Ксения, ощущая, как трясутся пальцы Марфуты. — Не бойся, не на тебя я так зла ныне. На него! На пана ляшского! Ведаешь, где едем? К границе идем! А по пути нас с тобой в вотчину к Северскому, видать, подкинут, как дар от пана Заславского!
Пальцы Марфуты, облачающие голову Ксении в кику, замерли на миг.
— Он сам так сказал тебе? — прошептала она почти в самое ухо боярыни.
— Скажет он мне! — зло фыркнула Ксения, сжимая пальцы в кулак да так сильно, что кольца впились в кожу. — Я ляшский разговор подслушала. К границе идем ныне. Седмица осталась или около того до нее. Знать, и вотчина мужа моего недалече…
Вдруг в стенку возка снаружи ударил с силой кулак, слегка пошатнув его при этом. Женщины замерли в испуге, выжидая, что за этим последует. Ксения уже приготовилась мысленно к карам, что ждут ее, ведь сейчас распахнется дверца, и ее волоком вытащат из возка. Но нет — никто не распахнул дверь, не схватил Ксению. Только пророкотал из-за стенки грозный голос: «Позже, панна! Позже потолкуем!»
— Что у вас, Ксеня? — испуганно спросила Марфа, а после вдруг заревела тихонько, прижала ее руки к своим губам. — Богом тебя заклинаю, Ксеня, держись ты от ляха подалее отныне. Сгубит тебя, лях этот, сгубит! Не ходи с ним на стоянках, не оставайся одна с глазу на глаз с ним, умоляю.
Перепуганная ее слезами, да тем рыком, что услыхала она из-за стенок возка, Ксения согласилась со своей служанкой. Не будет она отныне оставаться наедине с Владиславом, ведь слаба ее душа перед его глазами, его ласками да словами. Да еще кто знает, что ждет ее за его позор нынешний?
— Отныне с тобой неразлучны станем, Марфута, — прошептала Ксения. — Куда я пойду, туда и ты ступай. Не позволяй мне… слаба я, понимаешь?
Марфута только кивнула в ответ, заливаясь слезами, прижимаясь губами к рукам своей боярыни. Она еще долго плакала этой ночью, Ксения слышала ее тихий скулящий плач, и это бередило ей душу, заставляя саму тихо ронять слезы в ночной тиши. Она оплакивала недолю Марфы, разлученной с сыном, оплакивала свою недолю и свое, так и не свершившееся, счастье. И зачем она снова доверилась ляху? Поверила в его лживые слова, в его глаза колдовские, отдалась его бесстыжим рука. Затуманил ей разум, забыла она о его мести кровной. А вот и расплата пришла за подобное легковерие.
На следующий день Ксения даже головы не повернула в сторону Владислава, что ожидал ее у возка, вырвала руку из его пальцев, когда тот хотел остановить ее, ушла в лес, клича за собой Марфуту.
— Панна серчает? — подошел из-за спины Владислава Ежи, хитро щуря глаза. Тот без труда прочитал по его лицу, что усатый дядька думает об отношении шляхтича к пленницам и их свободе, а потому промолчал, не желая ссориться еще и с ним, отвел глаза в ту сторону, где скрылись за ельником женщины. — Ничего, Владек, потерпи чуток. Бабы поносятся со своей обидой день-другой, как с торбой писаной, а после отойдут, остынут. Тогда и беседы с ними веди, не ранее.
Едва только выехали с места ночлега, как захромал каурый Владислава, подкову потеряв где-то в дороге. Пришлось послать обратно пару пахоликов отыскать пропажу, а после искать деревню с кузней, чтобы водрузить найденную подкову на место. Таковая отыскалась только к полудню — небольшое поселение в десяток холопских дворов, жители которого быстро попрятались при приближении ляшского отряда. Зато кузнец был в кузне — большой детина с огромными кулаками не боялся никого, по его словам, даже черта, не будь помянут он вслух. Он принялся за каурого, едва ему показали серебряную монету, как плату за труды его.
Ксения же, пользуясь тем, что Владек занят каурым, а значит, она может не опасаться его, вышла из возка, чтобы размять ноги и подышать воздухом, ведь в возке уже стало душно к этому полудню. Марфа предпочла наблюдать за ней издалека, из возка, готовая выпрыгнуть тут же, как только лях подойдет к ее боярыне.
Ляхи не шутили с Ксенией более, не окликали ее, когда она прошлась мимо них по двору к мальчику лет восьми, что точил на камне нож, сидя на завалинке у плетня. Никто не улыбнулся ей, как раньше, все отводили глаза в сторону, и Ксения поняла, что снова она оказалась в том же положении, что и была ранее. Пленница, с горечью отметила она, совсем позабыв, что сама себя ведет, как пленница, показывая всем своим видом, как отвратительны ей ныне ляхи, как не по нутру ей ее положение нынешнее.
— Что это за селение, мальчик? — спросила она у мальца, и тот поднял на нее перепачканное золой лицо, поднявшись с завалинки, бухнулся ей в ноги. Она легко тронула его затылок, мол, поднимайся, и мальчик встал, но не взглянул на нее, не поднял глаз.
— То Вязново, боярыня, — ответил он, и Ксения, едва удержалась на ногах, услышав название селения. Она обернулась и взглянула на Владислава, что наблюдал за ней из кузни внимательно. Еще один, быть может, как раз этот дневной переход, и они подойдут к Суглинке, речке, у которой когда-то ее Владислав пленил, а там еще пара дней, не более, и вотчина ее мужа. Знать, и правда, к Северскому везет ее лях, сжалось больно сердце.
Она рассеянно погладила мальчика по спутанным волосам, кивнула ему на прощание и отошла прочь, едва сдерживая слезы, уже готовые скатиться по щекам с ресниц. Знать, все ложь — все эти сладкие речи, все намеки. А эти ласки и поцелуи… О Боже, плакала Ксения, уткнувшись лицом в широкий рукав, когда возок снова затрясся по пыльной дороге, как же можно так ошибиться снова! Как могло так подвести ее тело, слабеющее в руках ляха, откликающееся порой на один только призывный взгляд его! А муж ее еще говорил некогда, что холодна она нутром, что нет в ней огня плотского. Вот он и пробудился тот огонь, да только ей на погибель!
Ну и пусть, вдруг решила Ксения, пусть погибель. Все едино ей негожа та жизнь, что была у нее, а после того, что узналось давеча, так и вовсе хочется только одного — заснуть крепким сном и не просыпаться более.
Ксения настолько утомилась от слез, что незаметно для себя и правда уснула крепким сном, проспала до самой темноты, не заметила, как давно встал возок на стоянку ночную, как ляхи наскоро разожгли огонь, а Марфа, как обычно, приготовила нехитрый ужин. Проснулась Ксения только от шумного гомона, который шел от костра, от смеха, что долетал до нее сквозь тонкие стенки. Марфы не было, как не видно было ее и у костра, и подле возка, а Ксении так не терпелось выйти, что она решилась пойти в одиночку, не дожидаясь возвращения служанки.
Но не успела Ксения даже шага от возка ступить, как ее локоть тут же схватили цепкие пальцы, развернули ее к их обладателю лицом.
— А ныне мы все-таки потолкуем, панна! — прошипел Владислав ей в лицо, и она замерла на месте, охваченная страхом. — Ибо я очень хочу знать причину подобной перемены. Я снова стал негож тебе?
— Я просто очнулась от морока, что дурманил мне голову, пан, — процедила Ксения, пытаясь вырвать свою руку из его хватки. — Вспомнила, насколько бесчестен пан, насколько обманчиво его слово.
Владислав с шумом выпустил воздух сквозь тесно стиснутые зубы, и Ксения при этом звуке перепугалась еще больше. Зачем она только сказала это? Кто за язык тянул?
— Ой, панна, счастлива ты уродиться женщиной! — проговорил Владислав. — И счастлива, что я пред тобой, не то не сносить тебе головы. Или спину невредимой не оставить.
— Уж лучше головы лишиться, чем то, что ты мне уготовил! Знаю я, куда ты везешь меня, — бросила Ксения, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Слышала, как я твои люди об том судачат. Уж лучше смерть, чем это!
— Значит, для тебя жизнь подле меня так невыносима, верно, панна? Уж лучше смерть, чем такая жизнь, без венца? Лучше валяться со мной в траве, а после к родне вернуться и принять их волю? А ежели панна дитя мое принесет при том на их двор? Думала ли, ты об этом, Ксеня? Думала? Лучше смерть, говоришь? Ну уж нет, панна, со мной тебя судьба связала, в мои руки отдала, в мою власть!
Ксения уже плохо соображала, что он говорит, не вникала почти в смысл его слов, взбудораженная его тоном — таким угрожающе и обманчиво спокойным. Она сознавала только одно в тот момент — он не стал отрицать слов своих пахоликов. А еще ей становилось не по себе от понимания того, что так ждала этого, ждала, что он будет все отрицать, несмотря на очевидное, снова заморочит ей голову сладкими словами. И снова нахлестнула злость — слепящая, затмевающая разум. На себя, на него, на недолю свою, на весь свет.
— Знать, все верно? — взвизгнула она на пике эмоций, охвативших ее. — Знать, к Суглинке идем?
— А панна знает другой путь? — едко спросил Владислав, и она не сумела сдержаться, размахнулась и ударила его свободной рукой, хлестнула по щеке изо всей сил.
— Ненавижу тебя! — прошипела Ксения. Ей казалось, еще миг, и она упадет прямо на землю, забьется в судорогах, не в силах сдержать в себе ту злость, что буквально разрывала ее изнутри, ту истерику, что поднималась откуда-то из глубины души. — Ненавижу! Отольются тебе все мои слезы скоро! Пожалеешь о своем обмане!
Ксения вырвала свой локоть из его пальцев (он не стал ее удерживать подле себя в этот раз, видя ее состояние), убежала куда-то в сторону, упала в траву, задыхаясь от злости и невыплаканных слез, комком вставших в горле, мешая нормально дышать.
— Не ходи за ней, — быстро подошел к Владиславу Ежи, удержал его. Шляхтич стряхнул с рукава жупана руку дядьки, с неудовольствием отмечая тишину, что повисла над лагерем. Значит, притихли, слушая ссору своего пана! Он обернулся к костру, и пахолики снова заговорили в голос, стараясь не смотреть на Владислава. — От, дурная голова, бешеный норов! Как мать твоя, упокой Господи ее душу в чертогах своих, — проговорил Ежи, глядя в ту сторону, куда ушла Ксения. — И столько же бед себе принесет, коли не успокоится. От чего она так взъелась? Узнала, что в Белоброды везешь ее? — и когда Владислав кивнул хмуро, поспешил сказать. — Ну, ее-то тоже можно понять. При живом муже с другим жить, это ж для нее совсем… Ты же знаешь, поговорку нашу — где двое, там любовь, где трое, там измена. Дай ей время, она все обдумает, и примирится с долей своей.
Ежи немного помолчал, а после заметил, как к Ксении подходит Марфута, поднимает ту с земли и в возок ведет, и проговорил задумчиво:
— Надо за бабой рыжей поглядеть, Владек. Что-то с ней неладно. А давеча я след нашел не наш. Кто-то к нам подходил скрытно, видать. Один. Скоро к тому же в земли Северского войдем. Тут глаз да глаз нужен.
— Что дозорные? — бросил Владислав и, получив ответ, что все тихо ныне было, приказал. — Проследи за рыжей сам. Согласен, что-то притихла она с недавних пор, а такая болтушка была. Не к добру! Слишком много свободы я им обеим дал. Как бы ни пожалеть!
А в возке Ксения скоро притихла, наплакавшись вволю. Прилегла на сидение, положив под голову свернутый летник, попросила Марфу выйти и принести ей что-нибудь жажду утолить.
— Кваса хочу, — скривилась она, когда служанка принесла теплой воды в кувшине. — Не хочу воды. Мы ведь квас ныне в деревне взяли. Ступай и принеси кваса.
Но Марфа даже с места не двинулась, так и осталась сидеть на своем месте напротив Ксении, пристально глядя той в глаза. Только головой медленно покачала, отказываясь.
— Да ты разума лишилась, Марфа? — воскликнула Ксения удивленно, а после смолкла, заслышав шум у возка. А потом в стенку снова ударился кулак, уже совсем рядом с дверцей, и Ксения замерла испуганно — знать, Владислав все же желает спор продолжить или спрос с нее взять за ее поведение неподобающее ныне вечером и давеча.
Дверца распахнулась, и в проеме действительно показался шляхтич. Он уперся одной рукой в возок, а вторую протянул внутрь, стараясь ухватить Ксению за подол сарафана, вытянуть ее из возка. Она увернулась от него, легко ударила по ладони, а он вдруг схватил ее пальцы в плен, пошатнувшись и едва не упав, если бы не удержался за возок. Пьян, мелькнуло в голове Ксении, и она потянула руку на себя, вовсе не желая иметь никаких дел с Владиславом, когда тот под хмелем, ведь пьяные так легко теряли контроль над собой.
— Сука! — вдруг прошипел Владислав сквозь зубы. — Отольются мне твои слезы, говоришь? А я-то, дурак, верил тебе…!
Он потянул ее на себя, и Ксения ударила его в плечо, сопротивляясь его силе. Он пошатнулся от этого удара, но на ногах не удержался, упал на землю, скрывшись из вида женщин, сидевших в возке.
— Нет! — метнулась Марфута одним резким движением наперерез Ксении, уже готовой выскочить из возка, чтобы поглядеть, не ушибся ли Владислав. — Не ходи, Ксеня! Не ходи туда!
Что-то в ее голосе заставило Ксению замереть на месте, медленно перевести взгляд на нее. Та опустила глаза вниз, не в силах смотреть в лицо боярыне своей.
— Прости меня, Ксеня, грешна пред тобой я, — всхлипнула она, и Ксения прикрыла глаза на миг, пораженная догадкой, что мелькнула в ее голове. Потом опомнилась, оттолкнула Марфу, что загораживала ей выход, вышла наружу.
По лагерю медленно скользили темные тени от одного спящего в дурмане ляха к другому. Оттуда, где стояли посты сторожевых, доносились ныне лишь лязг мечей да предсмертные хрипы. Она хотела опуститься к Владиславу, лежащему у ее ног, накрыть его собой, спрятать от смерти, что ступила ныне на стоянку ляхов вместе с этими русскими воинами, которых она легко распознала в редких всполохах костра.
Но позади раздалась тихая поступь, и она замерла на месте, не в силах шевельнуться, зная, что любое ее действие ныне легко может стать преступлением в глазах того человека, что подходил ныне к ней из темноты ночной. С тихим шелестом спрыгнула из возка Марфа, тут же отшатнулась, прижавшись к стенке, будто желая скрыться от глаз подошедшего воина.
— Здрава будь, Ксения Никитична, — проговорил тот, переступил через тело Владислава, приблизился к ней и взял ее лицо в ладони, приближая к своему, заглядывая ей в глаза. — Рада ты мне, моя люба? Рада видеть господина своего?
Ксения молчала, будто онемела в тот же миг, как увидела этого человека, его бледно-голубые глаза, какого-то мутного, словно водянистого оттенка, его нос, так схожий с ястребиным клювом, его светлую бороду с небольшой рыжиной.
Это был он, ее муж и господин, Матвей Юрьевич Северский.