Ксения вдруг вспомнила, как эти руки, что так безвольно волочились недавно по пыли двора, вырезали ей цветок из толстой ветки березы. Она не сразу поняла, что протягивает ей этот смущенный лях под смешками остальных и хмурым взглядом Владислава. Полевая ромашка, царица луга, так искусно вырезанная из дерева, что захватывало дух. Примет ли Господь ее молитву за раба своего Остафа, чтобы его душа нашла покой, чтобы была принята в небесные чертоги, ведь он иной с ней веры? Чужой веры…
— Такой ладный с виду да сильный, а оказался… — донеслось будто издалека до Ксении. Она повернула голову и встретила взгляд Евдоксии. — Ныне за их пана боярин возьмется. Крепок ли тот духом, боярыня? Силен ли телом?
— Отчего ты задаешь мне такие дерзкие вопросы? — с трудом разлепила пересохшие губы Ксения, и Евдоксия поспешила изобразить на своем лице покорность и раскаяние в своих словах, опустила глаза на миг в землю. — Не забылась ли ты, ключница?
— Как же забыться, боярыня, коли ты передо мной, — ответила глухо ключница, а после подняла голову и переменила тему, как не в чем ни бывало. — Скоро обедня, а мы еще в клетях не были. Поспешать надо. Остались только большие ключи от погребов, боярыня, да ледников на дворе, и в терем воротимся, клети смотреть будем.
— От погребов? — переспросила Ксения, и Евдоксия взглянула на нее через плечо насмешливо.
— У тебя на кольце хозяйские ключи, боярыня, только они!
Ксения взглянула на ключи в своих руках, чувствуя, как в груди медленно поднимается волна слепого отчаянья. Не придет она, когда ночная темнота опустится на землю, к этому срубу, не отворит эту дверь, от которой так старательно ныне отводит взгляд. Не суждено ей дать этой ночью пленникам свободу, вырвать Владислава из рук Северского, который сполна выместит на том свою ярость, свои обиды, нанесенные имени боярина.
Она настолько была во власти своих невеселых мыслей, что едва взглянула на содержимое погребов и ледников, а после быстро зашагала в надпогребницу, где располагалась хлебня, желая поскорее закончить осмотр и вернуться в женский терем, прогнать всех прислужниц и выплакать свое разочарование и свой страх перед неизбежным на плече у Марфы. Ксения почувствовала вдруг, как натянулся подол сарафана, видать, зацепилась за что-то, решила она и дернулась сильнее в сторону надпогребницы.
— Куда ты, боярыня? — вдруг остановил ее голос Евдоксии, и Ксения резко остановилась, развернулась к девкам и ключнице, стоявшим за ее спиной, попутно отмечая, что это нога Марфуты надавила на край ее подола и мешает ей идти в хлебню.
— Как куда? В хлебню! — отрезала Ксения, злясь на ключницу и на Марфу, ступившую на ее подол. Она подняла глаза на свою служанку, чтобы показать ей взглядом сойти с расшитой ткани сарафана, и заметила, как та незаметно постороннему глазу качает головой.
— В хлебню? — изумилась Евдоксия, и ухо Ксении резанула неестественность ее удивления. И только спустя миг до нее дошло, что она едва не выдала себя с головой. Ведь в хлебню при ее положении нынешнем, при ее мнимых «поганых» днях по обычаю ей был ход заказан. И Марфа не нашла другого способа остановить ее, как наступить на подол сарафана, да только Ксения, к ее сожалению, не сразу распознала, что желает этим показать та.
Ксения резко выпрямилась и развернулась прочь от надпогребницы, делая вид, что донельзя смущена своей едва не свершившейся промашкой, в глубине души кляня себя за невнимательность. Она сумела бы убедить своих девок, что тут же поспешили за свой боярыней разноцветным вихрем сарафанов, лент и убрусов, но Евдоксия, разумеется, не поверила ее уловке, Ксения видела это по ее глазам. Ключница непременно сопоставит и ее поведение нынешнее, и прошлого дня, когда Ксения отказалась принять помощь своих девок, и дай Бог, чтобы суждения из этого она вынесла бы как можно позднее.
Но Господь не был милостив к Ксении в тот день. Гад, уже нацелившийся для удара, не желал удержать укус и поспешил атаковать, как только выпала такая возможность. Так и Евдоксия, стремясь очернить любой ценой так нежданно вдруг приглянувшуюся Матвею жену, свою соперницу в благосклонности боярина, спешила поведать тому о своих подозрениях.
Едва прошло время вечерней службы, когда день подходил к концу, а солнце поспешило к краю земли, как в женский терем принесли приказ боярина явиться Ксении на задний двор, где тот уже ждал ее. Марфа сразу же встревожилась, все качала головой, поправляя одежды Ксении.
— Неспроста на задний двор кличет, неспроста. Накликала Евдоксия, видать, что-то, все ведь на тебя глядела у хладной во все глаза, — Марфа взглянула в бледное лицо Ксении, расправила складки шелковой сороки на плечах. — Не выдай себя, Ксеня. И его не выдай. А ключи я нынче же стащу, клянусь тебе! Не тревожься, вытащим мы твоего ляха!
Замирая сердце, ступила Ксения на задний двор, на это свободное от построек широкое пространство, где в центре круга своих чадинцев сидел на резном стуле с высокой спинкой Матвей. Он сразу же поднялся и пошел к ней навстречу, едва заметил свою жену и прислужниц, неизменно следующей за ней по пятам, протянул к ней руки, и Ксении пришлось вложить в его широкие ладони свои едва дрожащие от волнения и захватившего ее нутро страха тонкие пальцы.
— Моя жена, — проговорил Северский, глядя на ее бледное лицо в обрамлении жемчужных поднизей. Он кивков головы приказал прислужницам отойти в сторону, и те поспешили оставить супругов, отошли на некоторое расстояние. — Моя прелестница жена.
Ксения заставила себя не отвести глаз от его взгляда, пронизывающего ее насквозь. Она уже знала, что у того что-то есть на уме, и теперь он будет играть с ней, пока не выведает то, что желает узнать, пока не подтвердит свои подозрения. И видит Бог, она не позволит ему этого ныне!
— Мой господин, — она склонилась и коснулась губами его рук поочередно, выражая свою покорность. Выпрямившись, Ксения отметила, что ему пришлось это по нраву, и решила и далее всеми силами играть смиренность перед мужем.
— Такая покорная, такая учтивая, — медленно произнес Северский. — И такая лживая!
Ксения едва не вздрогнула при его последних словах, но сумела сдержаться. Растянула губы в недоумевающей легкой улыбке.
— Я не понимаю…
— Ты погана или нет, Ксеня? — прямо в лоб, не откладывая, спросил Матвей, пристально глядя в лицо жене, пытаясь прочитать по ее мимике и выражению глаз ее истинные чувства.
— Вижу, ключница уже поведала о моей забывчивости, — уже шире улыбнулась Ксения. — Я чуть было не ступила в хлебню и не испортила хлеба. Но лжи в том нет, только моя рассеянность.
— А ежели я прикажу твоим девкам проверить тебя, Ксеня? Ежели так?
— Я сама подниму подол, коли потребуешь, — ответила Ксения, глядя ему в глаза. Она очень хотела верить, что тот не пойдет на этот шаг, не желая подобного срама для своей жены. Хотя кто ведает, на что Северский готов пойти, чтобы узнать правду?
Ксения едва не упала на землю от облегчения, что охватило ее, когда Матвей покачал головой и снова погладил ее пальцы. Она заглянула за его плечо, желая ныне, в этот момент слабости, смотреть куда угодно, только не на него. Ксения поразилась количеству собравшихся за спиной Северского людей. Там были не только его чадинцы, но и несколько дворовых холопов, сотник, стоявший за спинкой стула своего боярина. А теперь вот по знаку Северского туда прошли и Ксенины прислужницы.
Внезапно Ксения встретила взгляд Евдоксии, что мелькнула и тут же скрылась в рядах чадинцев, и поспешила отвести глаза, наткнулась на кузнеца Брячислава, стоявшего напротив стула боярина. На фартуке Брячи и на земле подле него была алая кровь, и в душу Ксении заполонил холодный липкий страх, вспомнила она, кого ныне должен был мучить кузнец на глазах Северского. Она поспешила отвести взгляд, чтобы ненароком не выдать себя пристальным глазам мужа, взглянула вниз, но и это было ошибкой — на сафьяновых сапогах мужа тоже были брызги крови, едва заметные на яркой обуви.