Потускневшие карие глаза Паломы, сияющие некогда кокетливым блеском и озорством, сохраняли в ее морщинах закоренелое разочарование женщины, пережившей на своем веку много трудностей и невзгод. В свои пятьдесят шесть лет Палома Доньо выглядела на все шестьдесят пять, а ее жизнь можно было прочитать по каждому седому волосу на ее голове.
И хотя она не желала с кем-либо говорить о болях, скрывающихся в беспокойном сердце, большая часть обитателей палаццо да Верона знали, что кормилица младшей синьорины перенесла в своей жизни множество потерь, начиная с пятнадцати лет, когда ее привезли в Геную и продали в рабыни местному пополану, издевавшемуся над своими подданными.
Через десять лет она родила дочь от конюха, насильно овладевшего ею. Господин не позволил Паломе оставить девочку у себя, ссылаясь на лишний рот и дополнительные бессмысленные растраты. Поэтому бедной женщине тут же пришлось отдать малышку в женский монастырь святого Франциска, где о девочке обещали позаботиться. И как раз в этот момент герцогине да Верона потребовалась служанка, которая смогла бы стать кормилицей для ее младшей дочери.
Выкупив Палому у ее хозяина, герцог и подумать не мог, насколько осчастливит несчастную. Та нянчилась с синьориной Каролиной, словно с собственным чадом, вкладывая всю материнскую любовь и заботу в эту девочку, излучавшую вокруг себя какой-то дивный ореол.
Как правило, герцог и герцогиня окружали себя и своих детей подданными из местных обедневших дворян, сведущих в этике и воспитании. Однако, наблюдая за лаской и заботой этой женщины, кормившей своим молоком их младшую дочь, Патрисия и Лоренцо сделали вывод, что никто лучше с этой ролью не справится. Потому и оставили Каролину под опекой няньки Паломы до самого ее замужества.
Именно эти воспоминания прокрались в мысли кормилицы, пока она прихорашивала названную дочь. Поправив по велению Каролины прическу, кормилица надела ей изумрудное украшение и с восхищением посмотрела на отражение юной синьорины в зеркале, отступив от нее. Перед ней стояла не озорная девчонка с игривым взглядом, а дама, слепящая своим великолепием и превосходством.
Проходя мимо опочивальни сестры, Каролина все же заставила себя остановиться возле распахнутой двери. Изольда стояла посреди комнаты, вокруг нее крутилась дюжина служанок, вносившая последние штрихи в праздничный наряд.
С момента ссоры сестрам так и не пришлось пообщаться - тому помехой стала девичья гордыня. Но как же Каролине хотелось сейчас подойти к Изольде, забыть все недоразумения и помириться... Ведь после торжества не известно, когда они увидятся в следующий раз.
Она шагнула в комнату, служанки взглянули на нее и в изумлении расступились. Вокруг воцарилась тишина. Красота Каролины настолько очевидно затмевала стоящую напротив невесту, что никто не решался произнести и слова комплимента в адрес младшей синьорины.
Изольда же одарила Каролину надменным взглядом и, вздернув носик, осмотрела блистающую сестру. Продолжая сохранять гордое молчание, она пронзала ту глазами завистливой, надменной женщины, тщательно старавшейся скрыть свои чувства ущемленного женского достоинства.
Уста обеих дам сковало красноречивое молчание, а прислуга лишь ожидала окончание это звенящей тишины.
Огорчение превосходством Каролины, блиставшей непривычными для генуэзцев утонченными чертами лица, настолько очевидно выдавало Изольду, что младшую синьорину это задевало за живое. Даже нежный образ невесты, создаваемый для Изольды иноземными мастерами, не придавал должной женственности ее грубому лицу. Но в своих стараниях преобразить госпожу виделись и успехи: ей сделали элегантную прическу с ниспадающими на плечи локонами. Нежные жемчужины, украшавшие платье и волосы, придавали мягкой кротости угловатым чертам ее лица.
Каролина не могла не оценить и платья, ставшего изящным результатом кропотливой работы флорентийских портных: из бежевого атласа, с потрясающими кружевными вставками и рашитыми цветами по всей ткани. Невзирая на грубость внешних черт, сегодня Изольда выглядела невероятно мило и девственно.
— Здравствуй, Изольда, — в голосе Каролины слышалась робость, словно она боялась начинать беседу с сестрой. — С твоего позволения, я хотела бы с тобой побеседовать.
— Не думаю, что это подходящий момент, — та отвела глаза и принялась осматривать свое отражение в зеркале. — Как видишь, меня занимают более важные дела, чем пустая болтовня.
— Мои поздравления, — промолвила Каролина, расстроенная грубостью Изольды, и направилась к дверям.
— Скоро и я поздравлю тебя, — старшая сестра посмотрела ей вслед испепеляющим взглядом.
Ощутив попытку уколоть ее, Каролина остановилась и с улыбкой посмотрела на Изольду.
— Полагаю, милая сестра, что вскоре тебе предстоит убедиться в истинности моих слов: я буду счастлива в браке. Питаю искренние надежды, что и тебе предстоит испытать счастье, — слова Каролины завершил злорадный смех Изольды, после чего младшая синьорина лишь исчезла за дверями сестринских покоев.
— Синьорина, вы непревзойденны! — воскликнула тетушка Матильда и бросилась с объятиями к своей младшей племяннице.
— Благодарю за комплимент, моя дорогая тетушка, — с непривычной для себя мягкостью ответила Каролина, едва охватывая в объятиях пышные плечи своей родственницы.
— Да, моя дорогая, — продолжала изумляться Матильда, прижимая к груди свой веер, — ты совсем повзрослела. Поразительно изысканная дама!
— О-о, тетушка Матильда, — с усмешкой тихо ответила Каролина, — вы же знаете, что это всего лишь на один день.
Их звонкий смех, неподобающий для общественности, привлек особое внимание генуэзских дамочек, бросивших осуждающий взгляд на молодую синьорину. Но Каролина прекрасно знала, что рядом с тетей она может себе позволить немного самовольства, и поэтому откровенно проигнорировала чопорность местной знати.
Она просто обожала Матильду за ее прямолинейность, неисчерпаемый оптимизм и потрясающее чувство юмора, сумевшие сохранить в душе женщины безмерную любовь к жизни. Даже одиночество, которое последние лет пятнадцать сопровождало тетушку, словно конвой, не сломило ее сильное сердце.
Невозможность иметь детей окончательно подписала приговор Матильде на тоскливую жизнь: после смерти мужа она осталась совсем одна. Именно поэтому Каролине крайне хотелось скрасить ее будничные дни всеми возможными способами, и девушке казалось, что ей это подвластно. Однако видеться им приходилось крайне редко: Матильда в свое время предпочла проживать во Флоренции и лишь изредка навещала палаццо да Верона.
Но сочувствие Каролины Матильда считала беспочвенным. Она с искренностью дарила свою любовь всем шестерым племянникам — родным и двоюродным, — время от времени навещая братьев. Сама Каролина нередко изумлялась веселым искоркам молодости и оживления, излучающейся от тетушки способностью пробудить даже в злостном зануде умение радоваться жизни.
— Как поживает горячий крестьянский парень Маттео? — снизив тон до шепота, спросила Матильда, неустанно махая веером перед своим лицом, и вопросительно приподняла правую бровь.
С самого детства Каролина доверяла тете свои самые сокровенные тайны, поэтому о крестьянских друзьях Матильда знала прекрасно. Правда, она постоянно акцентировала внимание на том, что Маттео влюблен в Каролину еще с тех пор, как покойный герцог Фабио да Верона отправился в мир иной и семья Лоренцо переехала в этот самый палаццо. А тогда Каролине стукнуло всего десять лет. Родители крестьянского мальчика прислуживали во дворе да Верона, поэтому он мог довольно часто лицезреть задорную девчонку.
Матильда нередко говорила Каролине, что влюбленность в юном возрасте Маттео — вполне очевидное явление, что, впрочем, ее не удивляло — эта девчонка сведет с ума кого угодно. Однако ее изумляла реакция Каролины: создавалось впечатление, что и сейчас она совсем не интересовалась мужчинами. На все реплики и шутки в отношении влюбленности Маттео юная синьорина только краснела и отводила глаза. Ей не хотелось верить в это — ведь, по ее мнению, он мог быть ей только другом. Невзирая на достоинства, которыми он обладал, Каролина не рассматривала Маттео как мужчину. Да о чем можно говорить, если она — знатная аристократка, а он — обычный крестьянин?