Высшие женские курсы, открытые в Томске и называемые «женским университетом», работали вопреки воле начальства, и девушкам, кончавшим курсы, было очень нелегко получить работу.
Строгости по отношению к студенчеству росли. Высшую школу, как писали томские студенты в своей листовке, хотели превратить в отделение департамента полиции.
Многих известных профессоров — любимцев молодежи — отстраняли от преподавания. Из Московского университета Кассо уволил ректора, его помощника и проректора — профессоров Мануйлова, Мензбира и Минакова. В знак протеста сто двадцать пять профессоров и доцентов, в их числе Тимирязев и Лебедев, заявили о своем уходе. Снова начались студенческие забастовки, аресты, высылки.
И в квартире Обручевых однажды после полуночи раздался громкий звонок. Обыск...
Пришли к сыну Владимиру. Долго рылись в его бумагах. Ничего не нашли. Но Владимир — секретарь студенческого забастовочного комитета. Ему предписали выехать «за пределы города Томска».
— Какой произвол! — возмущался Владимир Афанасьевич. — Знаешь что, поезжай-ка в пределы города Москвы, к Сереже, будешь учиться там.
Въезд в Москву и Киев Владимиру был тоже запрещен. Однако он все же уехал к брату, только жил некоторое время без прописки.
В Томском технологическом институте была сходка. Полиция окружила здание и переписала всех выходивших. Триста семьдесят студентов исключили. Этого Обручев не мог стерпеть. Он горячо протестовал в совете института, обращался к томскому депутату Государственной думы, где только мог, хлопотал за опальную молодежь.
Один из лучших учеников Обручева — Борис Велин, уже однажды исключенный из Технологического института и через несколько лет благодаря хлопотам Обручева принятый вновь, сумел на этот раз спастись. Он с группой товарищей ушел со сходки через служебный ход. Увидев его невредимым, Владимир Афанасьевич обрадовался. Во что бы то ни стало ему хотелось помочь будущему талантливому геологу. Велину необходимо закончить высшее образование.
Как-то, застав Велина одного в аудитории, Обручев сказал ему:
— Вы вот что... До окончания курса осталось недолго. Поберегите себя хоть сейчас.
— Попытаюсь, Владимир Афанасьевич, — усмехнулся Велин.
У молодого человека был глуховатый тихий голос, но черные глаза светились таким глубоким и непримиримым блеском, что Обручев подумал:
«Как же! Побережется такой!..»
Неожиданно в Томск приехала ревизия. Двое петербургских чиновников из министерства просвещения долго изучали дела Технологического института. Наконец двум профессорам и одному преподавателю предложили подать прошения об отставке, а Владимиру Афанасьевичу — перейти в другую высшую школу. Но сделать это Обручев не мог.
После стольких экспедиций и множества напечатанных трудов он не мог получить ученую степень, так как окончил Горный институт, а ученые степени тогда давались только питомцам университетов, следовательно, он не имел права занять кафедру в университете. Людям казалось странным, как это он, человек уже не первой молодости, не позаботился об ученом звании. Но в этом был весь Обручев. Он думал о деле, а не о своем устройстве в жизни.
Владимир Афанасьевич продолжал ходить на лекции. Взбешенный Лаврентьев сообщил в министерство о непослушании Обручева, и крамольному профессору предложили подать рапорт об отставке.
Нелегко было Обручеву обращаться с просьбой к попечителю учебного округа, но он себя переломил. Довести последний курс до выпуска, принять у студентов экзамены и защиту дипломных проектов, выпустить в жизнь новое поколение геологов и горных инженеров — вот чего он хотел, вот о чем чуть ли не со слезами просили его ученики.
Но тут Лаврентьев отплатил за все шпильки и колючки «Ерша».
Скорее удалить из Томска этого смутьяна! Он не задержал обручевского рапорта до конца учебного года, как просил Владимир Афанасьевич, а немедленно дал ему ход.
В половине марта 1912 года был получен приказ министра об отставке Обручева. Владимир Афанасьевич прекратил занятия и стал готовиться к отъезду из Томска, где проработал двенадцать лет.
А в начале апреля страшная весть пришла с берегов Лены. В бастующих рабочих стреляли. Двести семьдесят человек убито, двести пятьдесят ранено...
Обручеву представлялись знакомые прииски. Надеждинский, где произошла кровавая расправа... Андреевский — «прииск кулевых шаровар», как его звали. Рабочие из мешковины, из кулей одежду шили. На Андреевском и началась забастовка. Феодосьевский, Тихоно-Задонский, Утесистый... Какую нужду и страданье он там видел! Всегда была страшна жизнь ленских шахтеров. Грауман пытался что-то сделать — не смог. А с тех пор как прииски перешли к барону Гинзбургу, а фактически к иностранному акционерному обществу «Лена-Голдфилдс», рабочим стало еще тяжелее. Теперешний главноуправляющий Белозеров — самодовольный наглец... Это он сказал циничные слова: «Я их так заставлю работать, что от лошадей останутся кожа да кости, а от рабочих нос да глаза». И вот чем это все кончилось...