В Технологическом институте снова была сходка. Студенты пытались выйти на улицу, демонстрацию разогнали.
На этот раз Борис Велин не уцелел, его исключили без права поступления в высшую школу. Обручев пытался защищать, но теперь, когда он сам стал «опальным», его почти не слушали.
Солнечным весенним днем Владимир Афанасьевич остановил на улице девушку с толстыми золотыми косами.
— Мне нужно сказать вам несколько слов.
— Пожалуйста, профессор, — девушка смотрела на Обручева слегка испуганно и сочувственно. Как и вся томская молодежь, она, конечно, знала о его участи.
— Ведь вы, если я не ошибаюсь, невеста Бориса Велина?
— Да, вы не ошиблись.
— И зовут вас...
— Сабурова, Надежда Георгиевна.
— Так вот, Надежда Георгиевна, я Бориса отстоять не мог, хотя и очень старался.
Девушка вспыхнула.
— Мы так благодарны вам, Владимир Афанасьевич, за то, что вы помогли ему вновь поступить. Я давно хотела сказать вам... Не решалась подойти. А что на этот раз не вышло... Ведь это не от вас зависит. Я понимаю...
— Благодарить не за что. Надо подумать, что делать теперь. Я предложил Велину ехать инженером на Анжеро-Судженскую копь. Он согласен. Только платить ему будут половинное жалованье, ведь он инженер без диплома.
— Да, я знаю, он говорил мне. Спасибо вам.
— Но Анжерка, милая барышня, место глухое. Тяжеловато Борису там будет одному. Вы думаете ехать с ним?
— Непременно. — Девушка перестала смущаться й открыто взглянула на Обручева. — Я буду там учительствовать. На днях наша свадьба.
— Прекрасно. Именно это я и надеялся услышать. Теперь я за Велина спокоен. Люди вы молодые, дельные, дождетесь лучших времен. Непременно дождетесь. Желаю вам счастья.
Он крепко пожал руку девушки.
— Владимир Афанасьевич, а вы, вы сами?..
— Я в отставке. Уезжаю в Москву.
— В отставке в сорок восемь лет? Такой ученый, как вы?..
— О, вы и возраст мой знаете? Ну, что делать! Постараюсь и я дожить до лучших времен. Будьте счастливы.
До конца своих дней Надежда Георгиевна помнила этот разговор.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Среди рассеянной Москвы...
Когда-то Григорий Николаевич рассказывал, как Бакунин помог ему... Сам Потанин немало помогал Обручеву на первых порах работы в Сибири, помогал и советами и примером. Так оно и идет... Если каждый знающий и ученый поможет одному-двум, а те, в свою очередь, кому-нибудь помогут... Это уже не напрасно прожитая жизнь. А придет время — всем будет помогать государство, правительство свободной страны.
Но и тогда доброе мудрое слово старшего, больше видевшего, будет драгоценно для молодых, неопытных...
Он знал, что неопытные, молодые любят его, верят, слушают не только как педагога, преподающего им навыки и знания, необходимые для работы. Нет, они учились у него любить эту работу, понимать ее великое значение для страны, учились видеть в труде геолога поэзию, красоту, учились понимать природу, узнавать ее тайны, равнодушным недоступные.
Все это кончилось! Нет у него учеников, нет вокруг внимательных молодых глаз...
Он скучает по своим студентам, чувствует себя неуютно, неприкаянно оттого, что не нужно идти на лекции, входить в переполненную аудиторию, слышать дружное «Здравствуйте, Владимир Афанасьевич!».
Ему очень тяжело без преподавания. Себе-то можно в этом признаться. Елизавете Исаакиевне он своих настроений не выдает. Она и так не может успокоиться после того, что произошло.
А жизнь в Москве складывается в общем неплохо. Опальный профессор получает двести пятьдесят рублей пенсии. Жить приходится скромно — сто пятьдесят рублей нужно платить только за квартиру, но он никогда и не жил широко. Квартиру нашли на Арбате, в тихом Калошином переулке. Сергей и Владимир, раньше жившие у знакомых, теперь переехали к родителям. Митя поступил в частную гимназию Флерова. Семья опять вместе. Все было бы хорошо, если бы не постоянные мысли о Томском технологическом. Как там без него?