На экзаменах Владимир Афанасьевич был терпелив, немногословен и довольно снисходителен. Мы побаивались этих встреч, хотя и знали, что встретимся с объективным и спокойным судьей. Было как-то особенно неловко идти к нему на экзамен, не зная толком предмета. Было понятно всем, что напрасно отнимать время у такого человека нельзя. Мы знали, что в те годы Владимир Афанасьевич писал общеизвестные теперь руководства по рудным месторождениям, полевой геологии и усиленно работал над русским и немецким вариантами текста книги о геологии Сибири. Провалы на экзаменах были редким случаем.
В маленьком кабинете, где принимались зачеты и экзамены, царила атмосфера внешне спокойная, но полная большого внутреннего напряжения. Отвечали обычно вполголоса, а Владимир Афанасьевич слушал, слегка прикрыв глаза веками и окутываясь дымом благовонного «капитанского» трубочного табака. Дополнительные к билету вопросы задавались им далеко не всегда, только в случае каких-либо сомнений. Вопрос задавался спокойно и лаконично. Наиболее ценным был точный, но очень краткий ответ.
Своеобразно проходили экзамены по курсу полевой геологии. Входящий в кабинет получал от Владимира Афанасьевича рукописный, им самим приготовленный и раскрашенный экземпляр геологической карты. Требовалось сделать к ней один или два разреза по заданным линиям. Экзаменовались сразу три студента. Двое корпели над картами. Третий предъявлял свои разрезы. Как правило, если все было благополучно, то экзамен шел в полном молчании. Слышно было только дыхание, скрип пера Владимира Афанасьевича, делавшего отметки в зачетной книжке, и хлюпание никотиновой жижи в мундштуке его трубки. Вся процедура напоминала церемонию древнего религиозного обряда».
Владимир Афанасьевич придавал большое значение студенческой практике. Павловский вспоминает:
«Мы должны были проходить длительные многомесячные летние практики с первого же курса и ехали по своему выбору в любую доступную часть Советской России, на окраинах которой еще горело пламя ожесточенной войны с белогвардейцами и интервентами. Благодаря такой постановке дел в 1920 году я в составе группы студентов работал откатчиком, забойщиком, запальщиком в шахтах и карьерах Черемховского каменноугольного бассейна, ознакомился с его геологией, впервые увидел Байкал и Слюдянское месторождение флогопита».
О лекциях Обручева вспоминает и другой его ученик — горный инженер Селиховкин:
«Отчетливо вспоминается аудитория академии зимой 1921—1922 годов. Вдоль кафедры ходит профессор Обручев в теплом пальто и шапке. В аудитории холодно, как на улице. Лекция по геологии рудных месторождений. На экране сменяются разрезы, графики, формулы.
Аудитория — напряженное внимание. Заледеневшие пальцы едва держат карандаш, но неустанно записывают. Тихо. Очень холодно. В желудке пусто.
Вот профессор Обручев — теперь уже академик. Молодые, совсем юные глаза его как-то гармонируют с седой бородой и седой головой. Какая тишина на лекциях, как внимательно схватывается каждое слово человека, за свою жизнь отнявшего у старушки Земли не одну ревниво скрываемую тайну!
Мне Владимир Афанасьевич особенно дорог. Никто так много не дал для геологии золота, как он. В своей последующей практической работе я не раз прибегал к его трудам, не раз пользовался его советами. Весьма солидная часть тех многих десятков тысяч килограммов золота, которые добыты или найдены при моем участии, может и должна быть отнесена за счет замечательного теоретического прогноза Владимира Афанасьевича».
Трудное время, вспоминаемое В. В. Селиховкиным, миновало. Жизнь налаживалась. Владимир Афанасьевич получил хорошую трехкомнатную квартиру в здании Горной академии в начале Большой Калужской улицы. Туда переехали он с Елизаветой Исаакиевной, Митя и Надежда Ивановна. Квартира в Калошином переулке стала коммунальной, там поселились чужие люди. В ней остались Владимир к Сергей.