Но больше всего Зюсс говорил о своих путешествиях по Карпатам и Богемии, Альпам и Норвегии.
Поздно вечером Обручев уходил в гостиницу недалеко от квартиры Зюсса. К приезду русского ученого Зюсс заботливо приготовил для него номер. А когда Обручев, уезжая, хотел заплатить по счету, оказалось, что Зюсс уже все заплатил.
Это гостеприимство и дружелюбие трогало Владимира Афанасьевича, но самым дорогим для него были слова Зюсса:
— Вы оказали мне огромную помощь. Все, что люди прочитают в третьем томе «Лика Земли» о строении Забайкалья, будет написано только благодаря вашим сообщениям и советам. Безусловно, горные хребты на юге Восточной Сибири — ядро материка, к которому постепенно присоединялись складчатые горные системы. Ваш Черский бегло, а вы детально обосновали существование древнего темени Азии.
Это название поразило Обручева своей меткостью.
Возвращаясь домой в подавленном настроении после грустных дней в Цюрихе, он оживлялся, повторяя про себя: «Древнее темя Азии». Для него эти слова звучали так же призывно и таинственно, как музыка, услышанная им в Закаспийских пустынях десять лет назад.
В Петербурге Владимир Афанасьевич засел за работу над материалами последней экспедиции. Однако скоро они были отодвинуты в сторону. Предварительный отчет уже напечатан в книге «Геологические исследования и разведочные работы по линии Сибирской железной дороги». Вышли и составленные им карты. Более подробно все это можно описать позже. Он взялся за дневники путешествий по Центральной Азии.
Часто, сидя в своем небольшом кабинете, по скромности и множеству книжных полок похожем на кабинет Зюсса, он думал о недавней заграничной поездке.
Всегда его манили просторы родной земли. С юности он мечтал о путешествиях в такие уголки России, где еще никогда не стучал молоток геолога, никто не производил маршрутных съемок, не определял высоту гор, не собирал геологических коллекций. В какой-то мере эти мечты исполнились. Но многие области еще ждут исследований, и он надеется быть их участником. Однако не пора ли ему подробнее познакомиться и с геологией зарубежных стран? Год назад Парижская академия наук присудила ему премию имени Чихачева, Берлинское общество землеведения избрало его членом-корреспондентом, а он никогда не бывал ни в Париже, ни в Берлине. Разве не следует ему хотя бы бегло познакомиться с геологическим строением Франции, Германии, Швейцарии, побывать в геологических музеях этих стран, — ведь там собраны великолепные коллекции? Конечно, все это давно описано, и по литературе он со многим знаком. Но ведь каждый ученый — это Фома неверный, он все хочет увидеть сам.
И судьба пошла навстречу мечтам Владимира Афанасьевича. В 1899 году, летом, Горное ведомство послало его в интересную командировку.
Поехали всей семьей. Елизавета Исаакиевна вся светилась радостью, и муж ее понимал. Разве не показала она, как терпелива и вынослива может быть Женщина, разве в трудных сибирских условиях не сняла с него все домашние заботы, давая ему спокойно заниматься наукой, не ждала его возвращения из долгих путешествий, не давая воли своему беспокойству и одолевавшей ее тоске одиночества? Пусть она теперь развлечется.
Обручев устраивал семью где-нибудь в тихом уголке, а сам совершал экскурсии. В Швейцарии он путешествовал по Альпам — этой величайшей складчатости земного шара, познакомился с великолепными альпийскими лугами, но главным образом с ледниками, — они всегда его интересовали.
Он остался равнодушен к холодной и нередко безвкусной пышности берлинского центра и множеству военных памятников немецкой столицы, но с увлечением проводил дни в громадных залах Геологического музея.
Интересной для Обручева была встреча с Рихтгофеном.
Председатель Берлинского географического общества, профессор Фердинанд Пауль Вильгельм Рихтгофен, был, как и Зюсс, уже не молод. Выглядел он истым германцем — спокойное, несколько замкнутое лицо, холеный, любезный, но холодноватый. Зюссовской сердечности и простоты не было в его обращении, и обстановка его дома казалась более богатой и чопорной.
Однако Обручева он принял весьма приветливо и с интересом беседовал с ним. Говорили, конечно, главным образом о Китае, вернее о лёссе. Взгляды Обручева показались ему заслуживающими внимания. Вначале он возражал, но потом согласился с тем, что, зная только впадины Восточной Монголии, не побывав в Северном Китае, не видя центральных азиатских областей, где, по его представлениям, должен быть лёсс и где в действительности его не было, он не мог спорить с Обручевым. Рихтгофен считал, что Владимир Афанасьевич не может ограничиться своей работой «О процессах выветривания и раздувания в Центральной Азии». Следует продолжить и развить обручевскую теорию образования и накопления лёсса.