— Дядя, это… — Я впервые в жизни не нашла слов благодарности. — Это очень дорогой подарок.
Мои пальцы потянулись к украшениям, но я одернула себя, так и не решившись дотронуться до сокровищ. Их стоимость наверняка ошеломительна, но то, что они когда-то принадлежали маме, значило для меня несравненно больше.
— Твоя мама была в них на балу Солнцестояния. Наш отец не поскупился и купил самые лучшие камни, какие можно было достать в то время. Он возлагал на Розалинд большие надежды, ведь уже тогда мы знали, что ее кровь сильна и, возможно, именно она станет новой фавориткой Его Величества. Арчибальд Грейвз постарался на славу, чтобы его лучший товар был обернут в самую изысканную обертку…
Мне не было дела до того, насколько холодно мой дед относился к своим детям. Не волновало меня и то, что он распоряжался ими, как деловым активом. Благо дядя был не точной копией своего отца и все-таки проявлял толику теплоты по отношению к своей семье. Но при этом амбиции семьи Грейвз никуда не делись. Было ясно, как день, что на предстоящем Отборе он хотел представить дочь и племянницу во всей красе.
Глава 2
Обратного пути нет. Сегодня вечером отец объявил всем, что я буду участвовать в этом кровавом Обряде вампиров. Был ли у меня голос в этом вопросе? Естественно, нет. Меня не спрашивали. Я просто разменная монета.
Из дневника Розалинд Грейвз, 1863 год
«Это мой лучший день рождения!» — я без конца повторяла себе эти слова, глядя на сокровища, которые выложила в ряд на кровати. Вернувшись в свою комнату после разговора с дядей, я достала мамин дневник и коробочки с ее украшениями и стала разглядывать их.
Никогда прежде мне не доводилось держать в руках даже обрывка бумаги, на котором хоть что-то было бы написано рукой моей матери. Ни одной записки, ни строчки, ни крошечной пометки в ее книгах — ничего, что принадлежало бы ей по-настоящему. А еще мне никогда не доводилось надевать то, что когда-то касалось ее кожи, впитало ее запах, знало тепло ее тела.
Теперь передо мной лежали ее украшения — тихие, неподвижные свидетели ее жизни. Я боялась к ним прикоснуться, как будто это было нечто священное, сокровенное. Холодный трепет охватил меня — не потому, что я думала, будто сделаю что-то неправильно, а потому, что я не была уверена, готова ли к такому.
И все же я знала, что долго не выдержу. Любопытство — не просто черта моего характера, а инстинкт, слишком живой, чтобы его заглушить. Читать дневник пока казалось делом слишком смелым — его страницы таили в себе неведомое: личные тайны, страхи, любовь и, возможно, слезы женщины, которую я никогда не знала, но так хотела узнать. Поэтому я выбрала путь более безопасный и потянулась к украшениям.
Осторожно, почти благоговейно я открыла бархатные коробочки. Каждую серьгу по очереди вдела в мочки ушей и сразу же почувствовала легкое натяжение. Я не привыкла к такой тяжести — мои простые серьги из стекла ощущались в три раза легче. После я с такой же осторожностью взяла колье и слегка дрожащими пальцами застегнула его на шее. Сделала шаг к зеркалу —и ахнула: в зеркале отражалась я — и в то же время будто кто-то другой.
Мне всегда говорили, что я копия мамы. Но откуда я могла знать, правда ли это? После ее смерти не осталось ни портрета, ни даже рисунка, словно ее образ хотели стереть из памяти. Все, что у меня было, — лишь сдержанные описания дяди.
Я вгляделась в свое отражение. Волосы цвета темного шоколада — моего любимого лакомства с солнечного острова Люкерис, расположенного юго-западнее континента Пейтос, на котором находился Морвейн. Сегодня я заплела две скромные косы и уложила их на затылке, что смотрелось чересчур просто рядом с такими царственными украшениями. До бала нужно будет обязательно придумать что-то более изысканное. Глаза, которые, по словам дяди, я также унаследовала от матери, имели светло-зеленый оттенок, как весенняя листва, но сейчас, в полуосвещенной комнате, казались темнее — почти малахитовыми.
Я глубоко вдохнула и попыталась взять себя в руки. Взор застилали слезы, которые я резко смахнула с лица. Я имею право на эти украшения. Я ее дочь. Я достойна, пусть и не всегда чувствую это.
Подняв подбородок, я вгляделась в отражение еще пристальнее. Нос прямой, с едва заметной горбинкой, унаследованный, должно быть, от отца, о котором я ничего не знала. Скулы высокие, очерченные, придают лицу скульптурность, но не делают его резким. Губы цвета малины. Их оттенок насыщенный, но естественный. Мне не нужно пользоваться помадой, чтобы придать им такой тон: за это я благодарна природе. Однако Ариетта всегда завидовала мне и пыталась подкрасить свои еще ярче, чтобы затмевать меня даже в этом. Зато ее губки как из книжек: маленький бантик, милый и женственный. Мои же полнее, особенно нижняя, а рот — шире.