В этот миг Айкин откинул полу предусмотрительно расстегнутой фуфайки и вырвал из-за пояса острожку. Выдрал и тут же направил в грудь чужака. Но острие ее наткнулось на что-то твердое, соскользнуло и воткнулось в ногу врага рядом с коленной чашечкой.
Правая рука Славкина на мгновение повисла в воздухе, но тут же, метнувшись вперед, цепко схватила Айкина за подбородок и резким сильным движением свернула его набок. Послышался хруст ломающихся шейных позвонков. Тело Айкина моментально обмякло, обвисло, и он, уронив плечи, уткнулся головою в снег.
Славкин потрогал мутным взглядом торчащую из колена острогу. Крепко зажал в руке приваренную к трезубцу гладкую стальную трубку и рывком потащил ее вверх, но через мгновение, простонав, выпустил ее из ладони. «Вот же, сссобака! — прохрипел с закипающей злостью. — Крепко застряла!» И, сильно прихватив зубами нижнюю губу, снова зажал трубку в кулаке. Прикрыл глаза и резко, изо всей силы потащил ее вверх. Вырвал. Тупо поглядел на залитый кровью трезубец с крупными острыми зазубринами на концах отточенных лезвий и забросил, зашвырнул его за спину: «Да… Купился, как какой-то мальчишка… Как какой-то пацан желторотый. Если бы не магазин в раскладке…»
Перетянул ногу жгутом. Обработал рану. Наложил на нее повязку. Вколол в бедро один из двух оставшихся в аптечке тюбиков промедола и, посмотрев на узкий птичий затылок мертвеца, на его прилипшие к черепушке жидкие волосенки, на его худую морщинистую шейку, обведенную жирным черным ободком засохшей грязи, и презрительно цыкнул через зубы: «И такой задохлик, такой мозгляк позорный едва меня не уделал?.. Да дурдом полный. — Перевел взгляд на свои ободранные берцы с плотно забитой снегом шнуровкой и покачал головой: — Да что же со мной вообще такое творится? Уже ни черта не пойму! Одни проколы сплошные — то одно, то другое. Какая-то дичь натуральная. Такого же никогда, ни разу со мною не было? Да просто и быть не может. Не припомню… Да… А вечерок, похоже, перестал быть томным. Какая уж тут, к лешему, легкая прогулка?.. Действительно, тайга просчетов не прощает… Тайга, тайга… Что-то не жалуешь ты меня? — Поднял глаза, посмотрел на укрытые полупрозрачной сизоватой дымкой убегающие вдаль до самого горизонта заросшие непроходимыми дебрями сопки и почувствовал, как что-то похожее на страх начинает просыпаться внутри: — Да ведь тут подохнуть можно запросто! Да легче легкого. Пропадешь и — с концами. И даже костей твоих никто и никогда не найдет. — Но через мгновение, обозлившись на себя за допущенное слабоволие, скрипнул зубами и прорычал: — Это если ссопли на кулак наматывать! Если клювом, как прридурок, щелкать!»
Краев
— Нет, ну я как в воду глядел! — мрачно вымолвил Илья, очистив от снега разбитый планшетник. — В момент его сбросил, сучара! Как я и думал.
— А буряк здоровый…
— Да подожди ты со своим буряком! Сейчас нам надо срочно его выходной след найти, а тут натоптано, как на трамвайной остановке… Давай так… Отходишь метров на триста-четыреста и замыкаешь полный круг, понял?
— А чё тут непонятного? — вопросом на вопрос ответил Нилов. — Отхожу и ищу его выходной след.
— Вот именно — выходной. Не эти его дурные наброды разматываешь, а ищешь, где он дальше прямиком двинул. Сечешь?
— Ага.
— Тогда вперед и в темпе. Теперь для нас с тобой фактор времени — на первом месте. Не дай бог, снега навалит. Тогда — все, каюк, приплыли. Упустим его — и к бабке не ходить. Давай, пошел шустро.
Оставшись в одиночестве, Краев внимательно огляделся. Сошел в глубокую заледеневшую борозду и нагнулся над следами. «Да тут сам черт не разберет! — пробурчал раздраженно, но, вздохнув, все-таки присел на корточки: — Ладно. Попробую… Вот это, похоже, Саня шел. Его берцы. Знакомый протектор… Это Мостовой с дедом. Но что они втроем такую канаву пробили? Да не должны бы?.. А-а, вот тут еще какой-то отпечаток? Унты или ичиги? — Потрогал след рукой и вспыхнул: — Да ну его в задницу! Хрен тут что разберешь!.. Да и болт с ним. Главное — понять, куда он конкретно отсюда потопал. А все остальное — чухня на постном масле. — Встал, посмотрел на медвежью тушу: — А буряк действительно мощный. Только тощой, как доска гладильная. Вон — все ребра наружу выпирают. Шатун — однозначно. Я бы такого жрать ни за что не стал. В момент какую-нибудь заразу подхватишь… А Санек, как видно, не сдержался. Вон — и лапу переднюю отхватил, и от бочины шмат оттяпал. Ну и пускай уплетает. Мне же лучше. Мне это только на руку. Если и не загнется, так уж точно обдрищется. Только меньше с ним возни будет. — Услышав скрип снега, поднял голову: — Во, Васек пилит. Что-то уж чересчур быстро обернулся».
Нилов подходил, как всегда, неспешно. Не шел, а телепался еле живой вперевалочку. «Вот же таракан беременный, — подумал с неудовольствием Краев. — Если пули не свистят, хрен ты его шевелиться заставишь. На ходу засыпает».
— Ну? — гаркнул нетерпеливо, не дождавшись, пока подчиненный приблизится. — Нашел?
— Да, — с каменной физиономией предельно кратко ответил Нилов.
— Выходной? Точно?
— Точно. Там…
— Что там?
— Там след лошадиный. Он по нему и пошел.
— Какой лошадиный? Может, лосяра какой-то?
— Нет. Не лосиный. Точно, лошадь.
— Странно… И почему он за Мостовым не пошел? И что это за лошак у нас здесь образовался?.. А кроме лошади — никаких следов?
— Никаких. Только его и этот. Никаких больше.
— Ничего не понимаю? Может, на коняке кто-то из этих староверов?
— …
— Так. Веди, давай быстро. Там разберемся.
— А это? — спросил Нилов и показал взглядом на медведя.
— Что это?
— Да, может, мы себе тоже отрежем? У нас же это…
— Ты что — вообще тупой? — вспылил Краев. — Не видишь, что он худющий, как скелетина? Да однозначно — заразный.
— А-а, ну тогда понятно.
— Шагай давай мухой, понятливый, — сказал и, с трудом дождавшись, когда подчиненный развернется, придал ему ускорения крепким тычком в спину.
Андрей
— Подожди, Михалыч, — с показной тяжелой одышкой, попросил Мостовой, делая вид, что совсем из сил выбился. — Давай передохнем немного… Что-то я притомился немного. Слегка дыхалку сбил.
— Добро, — не чинясь, согласился Назаров. — Кладем осторожненько.
Положили носилки на снег.
Андрей посмотрел на него украдкой краем глаза: «Крепкий еще мужик, но, как видно, уже порядком выдохся. На пределе, хотя и держится молодцом. У меня пока еще силы-то есть — еще тащил и тащил бы, а вот ему-то надо бы дать небольшую передышку. Сам же ни за что не сознается, что устал… Ничего. Десять минут для нас сейчас ничего не решают».
— Андрюш? — легонько дернул его за рукав Семеныч. — Гляди-ка? Там навроде опять кулемка насторожена?
— Где, бать?
— Да вон, видишь, за кусточком? У толстой ветлы?
— Да, похоже.
— Стал быть, мы правильно идем. Видать, на путик евоный сызнова вышли.
— Может быть.
— Пойду погляну.
— Ну иди. Я посижу немного.
— А посиди, посиди. Охолонись маленько. Я сам погляжу.
«Сил-то у меня еще — в избытке, — подумал Андрей, посмотрев с сожалением на сгорбленную спину старика, — только… только вот внутри все гадко. — Провел устало ладонью по лицу и горько усмехнулся: — Да ты еще себя жалеть начни. Вот тогда уж точно — крышка».
Усмехнуться-то усмехнулся, но перед собою хорохориться — пустое дело. Как ни крепись, как ни держи себя в ежовых рукавицах, нет-нет, да и пробьется в душу жалость, унижая ее, калеча, разъедая, как ржа. И нету от нее тогда спасенья. Хоть волком вой. Так бы и бросился кому-нибудь на грудь да поскулил бы о своей нелегкой доле. И этим, может быть, утешился. Знаешь, понимаешь, что не быть тому никогда, что никогда не позволишь себе такого. Но от знания этого только втройне тяжелее. Еще сложнее устоять перед соблазном.