Передвигаться бесшумно было совсем не просто. Хоть и пробила лошадь прогалину в дебрях, но далеко не все же ветки по пути обломала. Потому только и успевай пригибаться да бочком протискиваться. Но он не спешил. Пройдет немного, остановится, прислушается и дальше ходу. В какой-то момент показалось, что где-то впереди коротко, на пробу, пролаяла собака. «Нет, — рассудил, поколебавшись, — все равно мне сейчас надо поближе к этой богадельне подобраться, настолько, чтобы появилась возможность на нее хоть одним глазком посмотреть. Посмотрю и, пожалуй, откачу пока в сторонку?.. А точнее — там решу, на месте, как мне поступить, что в дальнейшем делать».
Минут через двадцать начался небольшой спуск, а еще через десяток появился просвет в чащобе и слегка дымком пахнуло. Теперь пошел совсем медленно, крадучись, шаг за шагом, стараясь не задеть ни одной ветки. Приблизился к лесной закрайке и замер на месте без движения. Подождал с минуту. Стащил с плеча винторез и заглянул в прицел. Качественная оптика тут же услужливо приблизила к глазам небольшую полянку за широким кочковатым болотом в обрамлении раскидистых серебристых лиственниц, несколько разбросанных по склону засыпанных снегом землянок с торчащими наружу жестяными дымовыми трубами, привязанного к дереву мерина, крупного вислоухого лохматого пса, посаженного на цепь. «Ну вот, теперь уже точно приехали. Без всяких сомнений, — расплылся Славкин в широкой самодовольной улыбке. — Осталась какая-то мелочь — всего ничего. Только этого телятю дождаться… Да, начать и кончить».
Улыбнулся и, резко согнувшись, сошел с лица. Острой, как бритва, болью резануло по низу живота, по почкам, а через миг скрутило в жгут желудок.
Андрей
Пока добрели до скал, совсем из сил выбились.
Снимая с плеч носилки, Назаров поскользнулся, подогнул ногу и, упустив гладкую, отполированную его ладонью до зеркального блеска ручку, упал на колени. Носилки накренились, и Кудряшов, съехав с них, завалился лицом в снег. Громко застонал и закашлялся. Подскочивший к нему Семеныч приподнял его голову, а когда тот прекратил надсадно перхать, обтер его лицо вынутой из кармана тряпочкой и помог мужикам уложить его на лежак.
— От же беда! — крякнул с досадой. — Не углядел я, старый дурень!
— Да это я во всем виноват, — возразил ему Назаров. — Руки — крюки.
Посидели молчком у носилок, не сводя глаз с раненого, и только когда он совсем перестал кашлять и затих, Мостовой переглянулся с Назаровым:
— Так что? Расходимся?
— Нет, Андрей, — после короткой заминки ответил Назаров, — наверно, по-другому сделаем. Слишком много у нас на это времени уйдет… Давай-ка заберемся повыше, да вот хотя бы на ту горушку, и поглядим оттуда по сторонам. Не может быть, чтобы мы этот ориентир с высоты не отсмотрели. Иначе всякий смысл в задумке твоей зазнобушки теряется.
— Пожалуй, ты прав. Пошли тогда?
— Сейчас, только бинокль из рюкзака возьму.
Битый час промыкались, пока отыскали в отвесных скалах узкую извилистую расщелину, круто уходящую вверх. Вскарабкались по ней, с трудом протискиваясь между теснящимися каменными глыбами до голой обветренной мелкой осыпи. После небольшой передышки преодолели ее и, продравшись через цепкие заросли кедрового стланика, выбрались наконец на самую макушку сопки. Постояли с минуту, переводя дух, и Назаров поднес к лицу бинокль:
— Уверен, что это где-то совсем недалеко. Где-то совсем рядом… Вот… вроде бы вижу что-то? Какая-то черная жирная полоса на скале? Вон там, на левом отроге от основного хребта. За речной поймой. За дальним берегом.
— Дай-ка, я гляну, — нетерпеливо попросил Андрей и, взяв из руки Назарова бинокль, припал к окулярам. — Да… вроде и я что-то вижу. Есть там какая-то черная полоса — определенно. Но… ведь и на правом отроге тоже что-то похожее. Только поуже, потоньше. — Опустил руки и вздохнул: — Не знаю, Михалыч, что и сказать? Как-то это все не слишком вразумительно.
Назаров промолчал, принял протянутый Андреем бинокль и снова поднес его к глазам. С минуту поводил им из стороны в сторону и, опустив, нахмурился: — Опять гадалки. А что тут гадать-то? Пан или пропал…
— Но тогда, может, дойдем до речки, оставим там Семеныча с Борисом, а сами все же разойдемся? Ты на левом посмотришь, а я на правом?
— Да нет, Андрей, не вижу я в этом никакого резона. Там же между этими отрогами — не меньше пяти километров. Боюсь, что Борю мы тогда не донесем. Пока проковыряемся? Он же опять кровью харкает.
— Ну, не знаю, — все еще сомневаясь в правоте Назарова, нерешительно сказал Мостовой. — Риск огромный… А если промахнемся. Тогда уже точно поздно будет что-либо искать. До заката около трех часов осталось.
— Ладно, Андрей, хорош уже душу мотать. Бог не выдаст — свинья не съест. Где наша не пропадала, — сказал Назаров и после паузы устало прибавил: — Мое решение — я и отвечу…
— Да что ты несешь, Михалыч! — горячо возмутился Мостовой. — Какое, к черту, твое?! Разве я об этом?
Вышли к реке, ступили на лед, и Семеныч громко вскрикнул, запустив петуха от бурного восторга:
— Да вон же она, эта жила-то черная! Вона-ка, погляньте, на горушке! Не вышло у нас промашки! В самый раз угадали!
— Да! Вот и я теперь вижу! — мигом пришел в возбуждение Андрей. — А-а, видишь, Михалыч?!
— Ну вот! А ты боялся, — не скрывая радости, откликнулся Назаров. — Кто ищет, тот всегда найдет! Ориентир железный! Не ошибешься! Ай да умничка твоя Глашутка! Дай ей бог здоровья! Просто и доходчиво!
— Да здесь же, однако, и мышь не проскочит? — через несколько минут, когда улеглись бурные эмоции, поглядев на густые, как щетка, прибрежные заросли, озадачился Семеныч.
— Ерунда, прорубимся, — отмахнулся Назаров. — Топор у нас есть. Даже два — еще у Бори.
— Подожди, Михалыч, а зачем нам теперь огород городить? — возразил ему Андрей. — Давай пробежимся с тобой в разные стороны? Не должна же быть везде такая крепь, где-нибудь наверняка пожиже будет?
— Да тут низина, видишь? Может, и везде… Хорошо, давай пробежимся. Только не очень далеко. Если в пределах километра ничего не найдешь, сразу возвращайся. Рубаться будем. У нас времени до темноты совсем немного осталось… Продеремся как-нибудь — в два топора. Невелика задача.
— Добро, — согласился Мостовой. — Я — сюда, — и показал рукой направо.
Через пару сотен метров сбился с шага, и вмиг перехватило дыхание. Побежал холодок по спине. Приблизился к вытянутой на снегу цепочке следов и остановился как вкопанный. И, глядя на четкий отпечаток армейского берца, подумал с нарастающим ужасом: «Неужели опоздали? Неужели?!.. Убью, сволочь!!!»
Нилов и Краев
Сидел на снегу и встряхивал головой, в которой стоял беспрестанный звон, как лошадь с мухой в ухе. Перед глазами все плыло и качалось, виделось смутно, нечетко, как через воду.
Но продолжалось это недолго. Постепенно окружающее начало приобретать очертания. И очень скоро он увидел: сначала свои сведенные вместе ноги в мокром испачканном перекрученном, как выжатое белье, камуфляже, вытянутые в струну; изодранные берцы — один с полуоторванной подошвой и бахромой из обрывков черных суровых ниток; темно-зеленый шерстяной носок, из дырки на котором выглядывал кончик грязного, залитого кровью большого пальца с оборванным ногтем. А, потащив взгляд снизу вверх, чуть дальше: ржавый в темных разводах бок лежащей на снегу мертвой тигрицы и рядом с ним… оторванную отгрызенную руку с острым желтоватым обломком кости и спутанными розовато-белыми сухожилиями, похожими на заправленные кетчупом спагетти.
«Бля, — прошептал он, выплюнув сгусток липкой слюны, вытер подбородок и поднялся. Подошел к тигрице и, увидев окровавленный затылок Краева с лежащей на нем громадной, широкой, как лопата, когтистой лапой, прохрипел: — Да охренеть, не жить!» Пригнулся, вцепился двумя руками во вздыбленную на загривке тигрицы густую длинную шерсть и, напрягая мышцы, скрипя зубами, потащил зверюгу на себя. Кое-как осилил — оттянул в сторону. Перевернул Илью на спину и матюгнулся.