— Как же, помню, помню… Энергичная женщина. Если б не она — не служить бы Пластинину в Кантемировской дивизии.
— Так что все эти три белые гири, — Ладейников положил ладонь на письма, лежавшие перед прокурором, — буду ставить на белую чашу весов. Думаю, что они сработают.
— Что же вы плачете? Видите — мы не злодеи. Будем все делать по закону, по-доброму. — И, повернувшись к Ладейникову, хмуро сказал: — Подготовьте постановление об изменении меры пресечения. Мотивы убедительны.
— Поручительство?
— Да.
— Личное или общественное?
— Общественных организаций: дирекции школы и спортивной секции.
— Понял вас, — ответил Ладейников и положил письма-ходатайства в папку.
"Мера пересечения, мера пересечения… Что это такое?.. Хорошо это или плохо, если следователь изменит эту меру? И на что он это пересечение может изменить?.. — Смысл слов "мера" и "пресечение" для Эльвиры был настолько расплывчат и неясен, что ей очень хотелось спросить у прокурора значение этих двух слов, но она не решилась, хотя сердцем чуяла, что прокурор настроен по-доброму. — Позвоню следователю по телефону, спрошу у него. Раз сам прокурор сказал про эту "меру пересечения" при мне, значит, это не тайна, значит, это хорошо… Ладейников объяснит мне".
— У вас все? — спросил прокурор, обращаясь к Эльвире.
— Да, у меня все.
— Вы свободны.
Из кабинета Эльвира вышла с двойственным чувством. Заверение прокурора о том, что ходатайства, в которых Валерий характеризуется как личность положительная, будут при расследовании обязательно учтены, ее обнадеживало, вселяло веру, что в судьбе Валерия брезжит просвет. "Но вот эта "мера пересечения" — что это за штука?.."
Потирая пальцами щетку седеющих усов, прокурор хмуро морщил лоб и рассеянно смотрел в окно, словно увидел на улице что-то такое, что ему очень не понравилось. Это кислое выражение лица и потирание усов Ладейникову было знакомо. "Не в духе, — подумал он. — Что-то сделали не по его. Даже не пригласил сесть. С ним это бывает редко". Ладейников не ошибся. Раскрыв папку с делом об ограблении квартиры по улице Станиславского, прокурор принялся неторопливо листать страницы. Дойдя до постановления о возбуждении уголовного дела, он закурил и, словно забыв, что рядом стоит следователь, принялся читать его. Читал медленно, время от времени вскидывая голову и что-то оценивая и обдумывая. А когда закончил читать, откинулся своим грузным корпусом на спинку кресла и в упор посмотрел на Ладейникова.
— За такую работу нужно из следственных органов выгонять или, в лучшем случае, переводить в вытрезвитель.
— Не понял вас, Николай Егорович.
— Чего тут понимать?!. Как мог капитан милиции Колотилов Валерия Воронцова, как и трех рецидивистов, подвести под вторую часть сто сорок пятой?!. Ведь в этой статье черным по белому сказано: грабеж повторный. — На слове "повторный" прокурор сделал ударение. — Предварительный сговор или насилие… Ничего этого в деянии Воронцова нет! Рядом с этой троицей рецидивистов он чист. А мера пресечения? Каким местом он думал, этот Колотилов? Он что — не видел, что перед ним несовершеннолетний?!. Да еще такой парень!.. Ученик примерного поведения, общественник, вторая шпага Москвы среди юниоров!.. — Распаляясь, прокурор с места на место перекладывал на столе бумаги. — А что думал Сикорский?! Как он мог согласиться с крайней мерой пресечения? Он что, забыл свои старые грешки?
— Я не знаю всех старых грешков Сикорского, но знаю, что к несовершеннолетним у него какая-то почти патологическая неприязнь, — спокойно сказал Ладейников.
— Неприязнь? Разве может быть неприязнь у следователя при решении судьбы еще не сформировавшейся личности?!
— На эту немилость к несовершеннолетним у Сикорского есть свои личные основания, — хмуро проговорил Ладейников.
— Что это за личные основания?
— Почти все в прокуратуре знают, что вот уже последние восемь или десять лет в ночь с тридцать первого августа на первое сентября в цветнике на даче Сикорского подростки срезают не только розы и гладиолусы, которые выращивает его теща для продажи на рынке, но исчезают даже цветы породой попроще.
— Вы пошутили, Ладейников?
— Нет, не пошутил, Николай Егорович.
Вспомнив, что он до сих пор не предложил следователю сесть, прокурор кивнул на кресло:
— Садись, в ногах правды нет.
— Не было предложено, Николай Егорович. Приучен к порядку, — с обидой в голосе сказал Ладейников и опустился в кресло.
Прокурор провел ладонью по лицу, словно стирая с него налипшую паутину.
— Сикорскому в этом году, кажется, будет шестьдесят?
— В октябре. Он уже поговаривает о юбилейном банкете в "Праге". Даже вскользь намекает, каких он ждет подарков от коллег.
— Будем оформлять на него документы для проводов на заслуженный отдых. Сразу же, как только выйдет из больницы.
— Он это примет как удар.
Прокурор пальцами ткнул в раскрытую папку с делом но ограблению квартиры по улице Станиславского.
— А это не удар в спину Валерия Воронцова? От таких ударов иногда не поднимаются на ноги. — Видя ухмылку на лице Ладейникова, спросил: — Чего улыбаешься?
— Вспомнил из жизни Сикорского смешной эпизод, который лежит в одном ряду с исчезающими из его цветника розами и гладиолусами.
— Что это за эпизод?
— Напрягите свое воображение… — Ладейников рассеянно смотрел в окно, словно о чем-то вспоминая. — Москва, конец декабря, ночь морозная, лунная… По Крымскому мосту, потеряв надежду поймать такси, почти бежит наш Сикорский. Задержался в гостях. На нем модная меховая куртка и новая ондатровая шапка. И вдруг на середине моста его останавливают трое. Лет по шестнадцать-семнадцать акселераты. Попросили папиросу. Сикорский оказался некурящий. Один из акселератов эдаким ломающимся баском скомандовал: "Раз нет папирос — давай шапку и снимай куртку!.."
— Ну и что — снял?
— Не только лишился шапки и куртки, но больше недели ходил с огромным синяком под глазом. Однажды, уже спустя год, признался, что после этого случая в каждом встречном подростке с ломающимся баском видел одного из своих грабителей.
— Так и не нашли их?
— К сожалению, нет.
— Когда это было?
— Лет пять назад. Вы тогда работали в городской прокуратуре.
— Ты думаешь, что это могло повлиять на то, что Сикорский согласился с мерой пресечения, вынесенной капитаном милиции Колотиловым?
— Думаю, что злой заквас в душе Сикорского сработал против Воронцова, и он не стал изменять меру пресечения. Аукнулась морозная лунная ночь на Крымском мосту. А уж если говорить по строгому счету, то нельзя забывать, что санкцию на заключение Воронцова под стражу давал Гаранин, ваш заместитель.
— Пошел на поводу у Сикорского. Конечно, Сикорский в прокуратуре работает тридцать лет, а Гаранин в ней еще салажонок, — как бы оправдывал своего заместителя прокурор. — Я уже говорил с Гараниным об этой санкции. Молчит.
— Если Гаранин молчит, то на предстоящем совещании об этой санкции буду говорить я. Это недопустимо, Николай Егорович! Такой перехлест.
— Я тебя поддержу. Только не горячись.
— Я свободен? — Ладейников встал и взял со стола папку.
— Да. Постарайся с этим делом уложиться в сроки. Постановление об изменении меры пресечения Воронцову приготовь не откладывая,
— Я напишу его сейчас.
Не успел Ладейников сесть за стол в своем кабинете, как затрещал телефон. Звонила Эльвира. Он узнал ее сразу же, по голосу. Томимая неизвестностью, она не выдержала и позвонила следователю, как только переступила порог своей квартиры.
— Что случилось? — спросил Ладейников.
— Товарищ следователь, вы меня извините, но я хочу спросить вас, какую меру пересечения вам велел написать прокурор?
— Что-что?!. - сдерживая смешок, спросил Ладейников.
Эльвира повторила свой вопрос, стараясь отчетливо, почти по слогам, произнести слова "мера пересечения". И, не дождавшись ответа, догадавшись, что следователь над чем-то приглушенно смеется, взмолилась: