Глава 7 (Давыдов)
Однажды мы с отцом прогуливались по центру города в поиске подарка для матери. Внезапно он остановился, увидев кого-то, словно замер. Я не знал, на кого именно он смотрит, но проследил за его взглядом. Совершенно растерянный, будто вся планета отвернулась от него, по улице шел сутулый пожилой человек с грязными патлами волос в старом, некогда шикарном, пальто. Отец приблизился к старику, тот молча взглянул на подошедшего. Его глаза молили о помощи... не о подаянии, а именно о помощи. Однако губы его молчали... дергались, как у обиженного ребенка, и молчали. Но он не был обижен – он был убит каким-то горем. Мы так и не узнали, что случилось. Отец расспрашивал его, предлагал помощь, но тот молчал и не знал, куда глаза деть от стыда, потом отвернулся и зашагал прочь.
Мы давно не были на Родине и утратили связь со многими людьми. Тем удивительнее было порой встречать старых знакомых... Как мне сказал отец, при советской власти этот старик был большим человеком, коммунистом из высших чинов ЦК Партии. Как они познакомились, я без понятия, но отец знал этого раздавленного мужчину совсем иным – властным и жестким, хотя и справедливым. Сложно прочувствовать всю горечь его падения и ту травлю, которой его подвергли, впрочем, это лишь мои предположения. Но я представляю, как пальто, некогда шикарное, прекрасно подчеркивало его статную фигуру в прошлом, и мне хватило тех пары минут, чтоб увидеть портрет этого человека, сейчас неживого абсолютно, в прошлом сильного и значимого.
Это было в канун какого-то праздника. Шел мягкий сказочный снег, и мы должны были забрать заказной торт из кондитерской. Что мы сделали тогда для него? Ничего. Помогли ли ему? Нет. Этот человек горел от позора, что встретил нас, что его, величавого чиновника, увидели таким...
– Наша попытка ему помочь убьет его... Понимаешь? – сказал отец. – Он гордый.
Упаси Бог таких людей от перемолки в жерновах неумолимой судьбы. И упаси Бог кого бы то ни было от зрелища этого сокрушительного падения.
Генерал Давыдов вполне мог попасть в подобный водоворот. Он был таким же суровым и непримиримым, за долгие годы службы претерпел не одну кадровую перестановку, обладал довольно тяжелым нравом. Но власть не утратил, более того – не рассчитывал на скорый уход на пенсию, несмотря на солидный возраст. За время управления своим ведомством он всегда проявлял лояльность к высшим эшелонам руководства страны, а огромный опыт генерала всегда был и будет востребован. Глядя на него, я замечал, что он не менялся, не старел и вечно держал осанку. Не менялся и его огромный кабинет: та же дубовая мебель, тот же интерьер, вот только оборудован был всегда по последнему слову техники. Небезызвестная должность генерала была лишь вершиной айсберга, потому что он содержал сравнительно скромный по размерам “отдел аналитики”, о сфере деятельности которого никто, кроме самих сотрудников, ничего толком не знал. В штат также входили маститые оперативники, выполнявшие непосильные для простых работников задачи. А меня Давыдов оберегал, подкидывая в основном бумажные задания, чего я был не против. Иногда, разумеется, лез на рожон и всегда непременно получал нагоняй от него.
Некогда мой отец, эпидемиолог и консультант ООН, спас еще молодого торгового представителя Союза Давыдова во время автокатастрофы, дотащил его на себе до ближайшего госпиталя в Лагосе, что зародило крепкую долгую дружбу. А впоследствии генерал по просьбе друга принял меня, юного сосунка, под свое крыло, дабы сделать из мажора человеком...
– Здравствуйте, теть Нин, – поприветствовал я верную помощницу генерала. – Как вы?
– Арман! – искренне обрадовалась она и тепло обняла меня. – Опять спасать кого-то пришел? Или сам кого загубил?
– Сам, теть Нин… Кардинал у себя?
– У себя. Сейчас доложу, – с улыбкой ответила Нина Константиновна. – Каждый раз после тебя у Глеб Викторовича появляется новый позывной.
– Я давно не у дел, теть Нин, – бормотнул я через плечо и постучался в дверь.
Генерал Давыдов, не поднимая глаз от очередной папки явно под грифом “Конфиденциально”, жестом указал присесть где-нибудь.
– Ты там полайкай своих баб, пока не освобожусь, – бросил он в мою сторону и продолжил изучение сводок.
Никто не мог предугадать настроение этого человека, и никто не смел прерывать его размышления. Я не был исключением. И, несмотря на его нелегкий нрав и показную грубость, я был бесконечно благодарен старому вояке… Много лет назад, по просьбе матери, он помог и организовал по своим каналам мое лечение в нью-йоркской больнице имени Рузвельта, в отделении радионейрохирургии.