– Можно попросить? – послышалось после одного из таких визитов с соседней койки. Я действительно подумал, что послышалось, и недоверчиво обернулся на голос, осторожно так, словно боясь спугнуть очень ранимого человека.
– Да, конечно, – отложил я книгу на подоконник, радуясь, что наконец-то будет с кем поговорить. А то который день после операции в палате стояла тишина. Я знал, что меня не скоро выпишут, потому что предстояла вторая операция для подтверждения успеха первой.
– Чем могу помочь? – заботливо осведомился я.
– Кто он тебе? Этот парень, что посещает тебя.
– Брат… Двоюродный.
– Я бы тоже хотел хот-дога… Попроси его и мне взять. Я заплачу, конечно.
Испытав некий приступ альтруизма, если понимаю смысл этого слова правильно, я быстро взял пакет с тумбочки и подошел вплотную к его койке. Я очень обрадовался, что в этот день не слопал свою половину.
– Возьмите. Сегодня я сыт и не буду больше есть... А денег не надо. Это излишне.
Он взял пакет, достал еду и поблагодарил так... будто я только что спас ему жизнь. Я понимал, что мой сосед явно не из бедных, да и питался нормально, и что он разглядел в этом убогом хот-доге, было известно ему одному. Люди обычно говорят что-нибудь после еды или во время, а он не смог, видимо, раздирало изнутри. Его глаза увлажнились, и я отвернулся. Я увидел одиночество в них. Насыщенное, долгое одиночество…
Дни начали проходить интересней. Юрист стал рассказывать о своей работе... о том, как он судил продажных политиканов, как отстаивал свою точку зрения, как разругался с коллегами, как от него отдалились близкие. Он шел напролом против хваленой американской системы. Я не расспрашивал подробностей и особо не лез в душу, просто выслушивал и соглашался с ним. И было видно, что он нуждался в этом.
Улучшению атмосферы в палате способствовало и наше с ним здоровье, которое после операций стремительно шло на поправку. По правде говоря, я был в диковинку для местных врачей. Наш завотделением, светило радионейрохирургии, в личной беседе однажды проговорился, что он в недоумении, поскольку по всем показателям я не должен вообще стоять на ногах, не то, что ходить…
– Профессор, а я еще и машину вожу, – обескуражил я его.
– Вон! – громко рассмеялся он. – Ступай к себе в палату. В пятницу повторная операция. И я не сомневаюсь, что первая прошла удовлетворительно.
В свободное от процедур и посещений время я гулял по отделению, что занимал весь больничный этаж. Гулял в этой одноразовой накидке на голое тело по типу элегантных платьиц в горошек из 60-ых, откуда проглядывалась моя шерстистая задница, так как застежки с зазором были сзади. Не хватало только бантика. Я передвигал ноги, в основном, по совету врачей, но еще и потому, что убегал от одной медсестры – красивой негритянки. Она, по требованию уролога, должна была поймать меня, вернее мой член, и впихнуть туда какую-то хрень для взятия на анализы. И я убегал… метался, шнырял по уголкам клиники, как по музею, пока не попал туда, где меня вырубило эмоционально. В часть отделения, где лежат самые тяжелые больные, коих исход был совсем не благоприятен.
Мое внимание привлекла одна палата. Оттуда доносились стоны мужчины. Я ничего подобного в жизни не слышал. Это была озвучка адской физической боли неимоверной силы. Каждый стон отражался пульсацией по всей моей спине, и я терял сущность. Сущность, что была вложена в меня при рождении самим Господом и которая таяла с каждой секундой… Потому как Он не должен обрекать человека на такие муки! Разве может живое разумное существо издавать такие звуки отчаяния в мольбе о помощи…?!
– Вам нельзя здесь находиться, – вежливо остановила меня дежурная сестра, когда я подошел ближе. – Пожалуйста, уходите.
– Что с ним?
– Его недавно перевели из реанимации. Ему прооперировали голову. Прошу, покиньте это место.
Я ушел. С каждым шагом в обратную сторону я впитывал отголоски его стонов. Теперь я их слышал постоянно, даже в своей палате, и особенно ночью… Монотонный короткий вой через равные промежутки времени. Мне казалось, что еще чуть-чуть, и я стану его последователем и начну имитировать эти звуки. От волнения я даже не почувствовал, как обмочился. Как-никак, всего пару дней назад врачи копались в моем спинном мозге, и я еще не до конца контролировал свои позывы. Рядом с кроватью располагалась кнопка вызова, и мне по первому сигналу сменили бы постельное белье, но, видимо, от стыда и нервного утомления я решил сам отнести все это в прачечную. Ночью! Пациент в костюме Каспера бредет по коридорам, чтоб сдать одноразовую подстилку! Внутренне недоумевая, как удалось обойти дежурный пост медсестер с простынями в охапку, я направился по тускло освещенному лабиринту и неожиданно очутился в том самом месте… у дверей палаты стонущего человека. Может, я неосознанно шел не туда, а может, двигался на его крики – это уже не имело значения. Воровато оглядевшись, но так и не обнаружив никого из персонала, я юркнул в палату, бросил тряпки на пол и подошел к несчастному. Его стоны сразу прекратились, и я шагнул еще ближе. И тут с невероятной прытью, видимо, в агонии, он схватил меня за руку, чего я никак не ожидал, и я впервые услышал его голос… тихий голос, который уже не принадлежал этому миру.
– Отключи меня…
Очередной приступ альтруизма... Мощный порыв во что бы не стало помочь. Не имело значения, как! Не имело значения ничего абсолютно! Я не колебался в своем решении, потому что представил, что испытаю, если и я попрошу однажды о подобном, а мне откажут… Да, возможно, это и есть эгоизм. Возможно, я прежде всего думал, как унять свою собственную боль, заглушив его стоны.
Когда я начал искать глазами, какой провод аппаратуры жизнеобеспечения выдернуть к чертям, какой катетер отрезать, я увидел выражение его лица… Голова пациента была вся в повязке, но я почувствовал его мимику через слой бинтов. Марлевое лицо вдруг умиротворилось в надежде… Его глаза смотрели на меня как смотрят на палача с благодарностью за прерывания непереносимых более страданий. Не знаю, сколько я так стоял, секунду или вечность, не знаю, в какой момент нас в палате стало чуть больше.
– Не делай, – прошептала над ухом моя медсестра-негритянка. И взяла другую мою руку в свои. Я так и замер, держась за обоих…
Меня увели к себе. Не знаю, кто это сделал и как, я сохранил в памяти лишь смутные кадры – как меня тащили от его койки, как я исступленно что-то вопил.
– Прости…! Слышишь? Прости! – кричал я ему беспомощно, истощенный в ноль.
Пришел в себя я уже в своей палате. Моя негритянка села у ног и кое-что сказала мне – то, от чего я сдался ей. Это были слова, адресованные только мне.
Стоны того человека той ночью прекратились.
Я так и не узнал, что с ним стало.