Из дома напротив выкатился колясочник, осторожно спустился по пандусу и двинулся к мужчине у скамейки. Его левая рука покоилась в гипсе, другая, свободная, придерживала на коленях продуктовый пакет, а перемещался он, отталкиваясь одной ногой. Мужчина доехал до бездомного, остановился и, не зная с чего начать, молча протянул что-то завернутое в тонкую лепешку. Чуть ли не насильно всучив ему в руки еду, колясочник достал бутылку водки и расставил одноразовые стаканчики на скамейке. Старик был растерян. Он отложил домашнюю шаурму, присел и закрыл ладонями лицо. Второй мужчина все также молча начал разливать содержимое бутылки по стаканам.
Вся эта картина особенно смущала тем, что в моем городе почти все живут в достатке, и крайне редко встретишь бездомных на улице.
– Чем занят? – услышал я голос Аллы за плечом.
– Видишь человека, который обнимает другого в коляске? – спросил я, не оборачиваясь и не отрываясь от бинокля. – Это тот старик, которого сыновья выгнали из дома. Отца! Зимой! Накануне праздников...
– Откуда знаешь, что выгнали?
– Томас про него рассказывал. Он как местный участковый – все знает, – ответил я, кладя оптический прибор на полочку у стены.
Прошел месяц, как я снова закурил. Стоило мне чиркнуть зажигалкой и сделать первую затяжку, всякий раз в комнате, как по сигналу, появлялась Алла. Она тихо подходила сзади и тенью стояла рядом, пока я дымил у окна. Я чувствовал ее тепло, согревался ею, насколько позволяли мои рецепторы восприятия, вдыхал ее аромат.
Я говорил с ней постоянно, даже когда ее не было со мной, когда она находилась далеко. Мысленно, вслух… неважно. В какой-то момент я перестал замечать разницу живых диалогов и выдуманных. Ты можешь убежать от обстоятельств и людей, но ты никогда не убежишь от своих мыслей и чувств. Когда двоякие, самые опасные чувства – любовь и ненависть – не уживаясь вместе, грызут, вылезая наружу, остаются лишь разговоры с самим собой. Но и они не приглушают боль. Ты даже рад ей, ты надеешься, что она освободит тебя от бессмысленных запоздалых диалогов, и наступит полное безразличие… Но облегчение не приходит, и тебя раздирает от нехватки родного, именно той маленькой частички, без которой тебе не будет покоя. Эта боль выжимает из тебя все силы, рвет на куски, делая тебя слабым... тряпкой... Она выворачивает наизнанку все твое нутро, и лишь подсознательная отрешенность облегчает страдания. И под этой отрешенной, потерянной улыбкой ты прячешь понимание, что долго не выдержишь.
Когда перестаешь думать, когда на миг удается остановить нескончаемый поток мыслей – это облегчение чуть ли не на уровне нирваны... Будто кто-то свыше приподнимает груз с твоих плеч, дабы предоставить возможность насладиться мимолетным пробуждением и осознать, что у твоих мучений есть некий смысл, уловить, к чему стремится твое естество.
– Я вскипятила воду. Тебе приготовить кофе? – услышал я заботливый родной голос.
– Можно тебя обнять? – спросил я вместо ответа, неожиданно для себя.
– Раньше ты никогда не спрашивал. Ты делал... Брал и обнимал.
– Но ведь сейчас все иначе...
– Да, – кивнула она с грустью. – И пора признать и произнести эти три слова.
– Я тебя люблю?
– Конечно, любишь. Но это не те слова.
Моя боязнь остаться одному стала воплощаться, поскольку я сам начал ее осуществлять. Сперва надо было отдалиться от детей... Они не должны были видеть... Не должны! И словно в унисон с моими мыслями, для визуальной картинки, за несколько часов до конца года я смотрел на этих двух людей во дворе, отрезанных от прочего мира, которые уже о чем-то болтали как старые друзья. И мне показалось, что бездомный, указывая на свою обитель, настоятельно приглашал нового друга к себе, а потом они сошлись на совместной прогулке и начали наяривать круги вокруг элитки, не прекращая беседовать.
– Ты бы тоже вышел на свежий воздух. Уже три месяца как заперся в кабинете и никого не подпускаешь... Выйдем вместе?
– Я жду звонка, – улыбнулся я, но, видимо, вышло не очень. Не смех, а искажение лицевых мышц. – Мы еще увидимся? – почему-то спросил я, давно зная ответ.