***
Вспоминал я все эти события, сидя на скамейке сразу после подачи рапорта об увольнении с крестиком в руках, который был подарен падре Хосе. И на меня нахлынуло... Кадры, отрывки, фрагменты, "настенные рисунки", которые намертво запечатлелись в памяти. Как в ролике, где Смерть смотрит с очередным клиентом ленту его жизни. Звездопадом проносилось все, о чем я переживал, что не давало мне покоя, что делало меня счастливым и наоборот: самые сильные моменты, которые таились и которые я с трудом скрывал, конфликты, задания, миссии... Я держался за крест, будто это было мое спасение, единственное связующее с реальностью звено. Вымышленный проектор показывал мне, как в детстве я убегал от стаи бешеных собак в заброшенном поместье... как я бросил друзей и дал деру, а меня храбро прикрывала местная дворняга, потому что я кормил ее... Вспомнил, как мучил кошек, не понимая детской головой о последствиях и карме... Как, каждый раз возвращаясь из дальних стран черного континента на Родину, не заводил, а покупал дворовую дружбу разноцветными жвачками, и пацаны выполняли мои прихоти ради горстки лакомств... Заново увидел первую любовь и первый поцелуй, до того смешной и неуклюжий, что начал смеяться... Увидел, словно со стороны, каким был глупым и трусливым.
Я смотрел на лица женщин, что окружали меня в разные жизненные периоды. Смотрел и упивался ими вопреки горькому послевкусию грусти, тоски и разочарования. Они меня любили или ненавидели, учили или подпитывались мной – а может, только притворялись – но это не главное. Они были в моей жизни и делали меня мужчиной…
Погружаясь все глубже в воспоминания, я затронул самые темные закоулки памяти – то, о чем я предпочитал молчать все это время, делясь только с теми из близких, кто был отделен от меня непреодолимым расстоянием... Например, о том, как долгие годы на меня смотрели мертвые глаза маленькой негритянки – девочки, задушенной полевым бригадиром повстанцев... Я листал эти кадры в воздухе и видел себя со стороны. Мы прятались под хижиной, и мой напарник прижимал меня к земле со страху. Передо мной мелькали лица мастеров по дереву, вождей и урбанизированных жрецов, у которых закупались маски для контрабандного экспорта…
Визуальные воспоминания неслись все дальше по времени, и я уже не ощущал, что находясь в полной отрешенности, смотрю в одну точку. Незримый киномеханик крутил аппарат, быстро перематывая эпизоды, пока не достиг того момента, где я нахожусь на операционном столе и меня готовят к анестезии. Надевая больничные разовые носочки, я уже в бреду просил нью-йоркских врачей не выбрасывать мою любимую пару от “Версачи”. И их смех перед отключкой, как благой предвестник исхода операции.
Перемотка… и вдруг лента будто срывается с места, набирает обороты, и перед внутренним взором бешено мелькают образы, страны, лица людей – и все это под какофонию эмоций, которые я дарил и которые испытывал сам. Хронология событий выкачала из меня все живое и я остановил киносерпантин… Едва не утонув под нахлынувшими воспоминаниями, я с трудом вынырнул в реальность и ошалело осмотрелся вокруг.
И я хотел оставить все в прошлом. Хоть и горьким было послевкусие от этого киносеанса, я никогда не жалел былого. Прошлое надо уважать и принять как данность. Несмотря на то, что оно временами давало о себе знать отрывками воспоминаний.