— Я сказала, — произнесла она тем же ровным, безжизненным тоном, — что у вас есть десять секунд, чтобы разойтись. Вы истратили семь.
— Сумасшедшая стерва! — рычал сын судьи, припадая на одну ногу. — Ты сломала Колю ногу! Кто ты такая?!
— Последнее предупреждение, — сказала она и сделала шаг вперёд. Её движение было настолько уверенным и опасным, что все трое инстинктивно отпрянули.
Именно в этот момент они заметили меня. Их взгляды метнулись ко входу, и в них мелькнул животный ужас. Они узнали меня. Или почувствовали, что пришла смерть.
— Всё веселье закончилось, — тихо сказал я. Мой голос прозвучал в затхлом воздухе подвала, как удар хлыста.
Следующие секунды стали размытыми. Маттео и Грета вошли, обезвредили двоих охранников. Сын судьи замер, бледнея, бита выпала из его ослабевших пальцев. Я даже не взглянул на них. Я смотрел только на неё.
Она медленно опустила баллончик и фонарь. Её глаза встретились с моими. И в них не было ни благодарности, ни облегчения. Было раздражение.
— Вы нарушили протокол, — сказала она. — Я справлялась.
Это было слишком. Адреналин, страх (да, страх, чёрт возьми), который я только что испытал, вырвался наружу вспышкой чистой, неконтролируемой ярости. Не на неё. На них. На эту грязь, что посмела на неё поднять руку.
Я в два шага оказался перед сыном судьи, схватил его за горло и вдавил в стену.
— Ты дотронулся до неё? — мой шёпот был страшнее крика. — Хоть палец положил?
Парень затряс головой, захлёбываясь.
— Н-нет… она… она первая…
Я отшвырнул его от себя, как пустую банку. Он рухнул на пол, хватая ртом воздух.
— Уберите это, — приказал я, не оборачиваясь. — И обеспечьте им «тихое» лечение. Надолго.
Пока Маттео и Грета занимались очисткой, я подошёл к ней. Она всё ещё стояла у стены, наблюдая за мной с тем же аналитическим выражением, с каким, должно быть, изучала насекомых.
— Вы ранены? — спросил я, и голос сорвался, выдавая напряжение.
— Нет. Ушиб плеча. Ничего существенного.
Я протянул руку, чтобы прикоснуться, проверить, но она отстранилась.
— Не надо.
Я опустил руку, сжав её в кулак.
— Что случилось?
— Он заметил слежку. Решил «проучить». Привёл «друзей». Их было четверо. Один сейчас спит, — она кивнула на парня с сломанной ногой. — Остальные решили, что переговоры — лучшая тактика.
Она говорила об этом, как об неудачном лабораторном эксперименте. Но я видел синяк, начинающий проступать на её безупречно белой щеке. Видел, как её рука чуть дрожит от отдачи после удара.
Этот след на её коже сводил меня с ума.
— Ты не должна была идти одна. Не должна была рисковать.
Она наконец посмотрела на меня по-настоящему. Не как на союзника. Как на проблему.
— Риск был рассчитан. Я справилась. Ваше вмешательство было избыточным и эмоциональным. Оно могло всё испортить.
«Эмоциональным». Она назвала это слово как диагноз. Как проказу.
И она была права. Я был эмоционален. Впервые за долгие годы я полностью потерял контроль из-за кого-то. И этот кто-то смотрел на меня теперь с холодным разочарованием.
— Пойдём, — сказал я глухо. — Это место небезопасно.
Она молча последовала за мной к машине. Не потому что подчинилась. Потому что это было логично.
В машине царило гробовое молчание. Я сидел рядом с ней на заднем сиденье, глядя в темноту за окном, но чувствуя каждое её движение. Каждый вздох.
— Вы волновались, — вдруг сказала она. Не вопрос. Констатация.
Я обернулся, встретив её взгляд. В полумраке салона её глаза казались бездонными.
— Да, — честно признался я. — Волновался.
— Почему? Я — инструмент. Инструменты заменяемы. Ваш план не пострадал бы.
Её слова резали, потому что в них была её жестокая, безупречная логика.
— Ты не инструмент, — вырвалось у меня. — Ты… стратегический актив. И я не собираюсь терять активы из-за мелкой грязи.
Она молчала, изучая моё лицо, как будто ища там ложь. Потом медленно кивнула, как будто занося этот факт в свою внутреннюю базу данных: «Аверналис проявляет иррациональную привязанность к активам. Фактор риска.»
Но для меня это был не фактор риска. Это было прозрение. Я не просто хотел её мастерства. Я не мог вынести мысли, что её холодную, совершенную ясность могут погасить. Что этот уникальный ум, эта ледяная сила могут исчезнуть.