— Что случилось? — спросил я, подходя. Держа дистанцию.
— Вы спали прошлой ночью? — неожиданно спросила она, не оборачиваясь.
Вопрос был настолько личным и не относящимся к делу, что я на секунду остолбенел.
— Неважно, — ответил я уклончиво.
— Важно. У вас микротремор правой руки. Тени под глазами глубже, чем вчера. Вы принимаете анальгетики, но они не справляются с болью в боку. Вы перенапрягаетесь.
Она наблюдала за мной. Не просто как за союзником. Как за… пациентом.
— Это не причина для встречи, — сказал я, но в голосе не было прежней стали. Была усталость, которую я тщательно скрывал ото всех, кроме, как оказалось, неё.
— Это причина, — она наконец повернулась ко мне. Её глаза в свете неоновых вывесок были не серыми, а фиолетовыми. Как синяк. — Вы — переменная в моём уравнении. Ненадёжная переменная. Если вы совершите ошибку из-за усталости, пострадает операция.
Всегда дело. Всегда логика. Но почему-то в этот раз я услышал за этим нечто иное.
— Ты беспокоишься об операции? Или о том, кто её проводит?
Она замерла. Ветер подхватил прядь её волос и забросил ей на лицо. Она не стала её убирать.
— Это взаимосвязанные понятия, — ответила она, но её взгляд дрогнул, ускользнув в сторону.
— Я справлюсь, — сказал я. — Ричардсон на грани. Его сын в панике. Ещё немного…
— Я знаю, — перебила она. — Я вижу прогресс. Но это не всё.
Она сделала паузу, как будто собираясь с мыслями. Слова давались ей с трудом, не из-за страха, а из-за того, что она пыталась выразить нечто, для чего у неё не было готового алгоритма.
— После… после того, в подвале. Вы спросили, что будет со мной потом.
Я затаил дыхание.
— И?
— Я не знаю, — призналась она тихо. И в этом признании было больше уязвимости, чем в любой слезе. — Моя цель… она почти достигнута. Когда это случится… у меня не будет причины существовать. Точнее, причина вернётся к исходному состоянию: просто существовать. Как раньше.
Её слова упали мне в грудь, как тяжёлые камни. Она говорила не о планах. Она говорила о пропасти, которая откроется перед ней, когда месть свершится. Она снова станет «Никто», но теперь, познав вкус цели, это «ничто» будет горше в тысячу раз.
— Значит, нужна новая цель, — сказал я, делая шаг вперёд. Ветер нёс её запах — чистый, без парфюма, как снег на ветру.
— Цели не назначаются. Они возникают, — она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на вопрос. — У вас… после того как вы получили всё, что хотели… разве не стало пусто?
Это был удар ниже пояса. Прямо в мой вечный, скрытый голод.
— Стало, — честно ответил я. — И эта пустота была хуже любой борьбы. Пока не появилась новая… точка интереса.
Я не назвал её имя. Но мы оба поняли.
Она отвела взгляд, снова глядя на город.
— Я не могу быть чьей-то «точкой интереса». Я не функция.
— А кто я для тебя? — рискнул я спросить. — Функция? Инструмент мести?
Она долго молчала.
— Вы… исключение из правил, — наконец произнесла она. — Непредсказуемая переменная, которая, однако, увеличивает эффективность системы. Пока что.
Это было не «да». Но это было очень далеко от «нет».
— Хорошо, — сказал я. — Тогда давай договоримся как два исключения из правил. Когда Ричардсоны падут, ты не исчезнешь. Ты дашь мне… скажем, месяц. Месяц, чтобы предложить тебе новую задачу. Не связанную с местью. Связанную с… порядком. С исправлением других неправильных вещей в этом городе. Если не заинтересует — ты свободна. Я не буду искать.
Она обернулась, изучая моё лицо.
— Почему вы это предлагаете?
— Потому что хорошие исключения из правил слишком ценны, чтобы терять, — сказал я, глядя прямо в её фиолетовые в этот миг глаза. — И потому что мне… интересно, что будет дальше. С тобой. И с этим голодом, который, как оказалось, можно утолить, только когда ты рядом.
Я сказал слишком много. Слишком честно. Но скрывать уже не было смысла. Она всё равно видела насквозь.
Она не ответила. Просто стояла, позволив ветру обнимать её, а мне — смотреть на неё. Это был наш первый разговор не как союзников, а как двух одиноких душ, нашедших в другом родственную тьму.