Она открыла дверь после третьего звонка. Увидела меня — и в её глазах мелькнуло нечто большее, чем холод. Мелькнула усталость. Глубокая, вселенская усталость.
— Что вы здесь делаете? Операция завершена.
— Пусти меня, Ария.
Она замерла. Услышав своё имя. Настоящее. Барьер дал трещину.
— Откуда вы…
— Пусти. Или я войду сам.
Она отступила. Не из страха. Из того же чувства неизбежности, что гнало меня сюда. Я вошёл в её аскетичное, стерильное жилище. Как келью. Как склеп.
— Вы знаете, — сказала она, не спрашивая. Просто констатируя.
— Всё, — ответил я, поворачиваясь к ней. — Знаю про Альба. Знаю про родителей. Знаю, что ты не помнишь. Знаю, что Ричардсон лгал. Твои родители не предавали моего отца. Они просто хотели сбежать. И их убили за это. Как и его, позже. У нас общий враг, Ария. Не только Ричардсон. Само это проклятое прошлое.
Она стояла, обхватив себя руками, будто замерзая.
— Зачем вы мне всё это говорите?
— Потому что ты больше не в безопасности здесь. Ричардсон мог рассказать не только мне. Его архивы могли быть скопированы. Ты — живое доказательство. Теперь ты мишень.
— Я всегда была мишенью.
— Но теперь у тебя есть я, — сказал я, делая шаг вперёд. — И я не собираюсь позволить этой мишени быть поражённой. Ты едешь со мной. Сейчас.
Она засмеялась. Коротко, беззвучно, болезненно.
— Это похищение?
— Это эвакуация. Ты можешь сопротивляться. Но ты же видишь логику. Твоя система сбоит. Твоё укрытие раскрыто. Мой пентхаус — самая безопасная точка в городе. Там есть отдельная комната. Свой вход. Ты можешь жить как в крепости. Но под моей защитой.
Она смотрела на меня, и я видел борьбу в её глазах. Гордый, независимый ум против холодной логики выживания. Логика побеждала.
— На месяц, — сказала она тихо. — Только на месяц. Пока не убедимся, что угроза миновала.
— На месяц, — согласился я. Зная, что месяц — это вечность. И что я не отдам её обратно.
Она собрала вещи за пять минут. Только необходимое. Ноутбук, одежда, аптечка. Ничего личного. Как будто и правда собиралась не в новый дом, а на очередную операцию.
В машине она молчала, глядя в окно. Я вёл, чувствуя странное смещение реальности. Она была здесь. Рядом. Не как цель на горизонте, а как пассажир в моей машине. Её тишина была громче любого крика.
Я привёз её в пентхаус. Провёл через приватный лифт прямо на этаж. Показал ей комнату — просторную, минималистичную, с панорамным окном и дверью, которая запиралась изнутри.
— Твоя территория. Никто не войдёт без твоего разрешения. Даже я.
Она кивнула, осматриваясь без интереса.
— Спасибо, — сказала она механически. Потом посмотрела на меня. — Арэс. Одно условие. Никогда. Слышите? Никогда не заходите ко мне ночью. Что бы вы ни слышали.
В её глазах стоял не страх, а предупреждение. Граница, которую нельзя переходить.
— Что бы я ни услышал? — переспросил я.
— Что угодно. Просто не входите.
Я согласился. Кивнул. Но в груди сжалось холодное предчувствие. Она что-то скрывала. Не секрет. Боль. Ту самую, что вырывалась наружу только во сне.
Я оставил её одну. Дверь в её комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
А внизу, в городе, начиналась ночь. И наша совместная жизнь, построенная на принуждении, страхе и нерушимом правиле, которого я уже знал — не смогу не нарушить.
ГЛАВА 12: ИСПЫТАНИЕ МОЛЧАНИЕМ
Арэс
Первые три дня были ледяными. Она выходила из своей комнаты только для еды или работы. Отвечала односложно. Её стена была неприступна.
А ночью начинался ад.
В первую же ночь я услышал стон. Приглушённый, словно сквозь зубы, но от этого ещё более пронзительный. Я замер в кабинете, рука сама потянулась к ручке двери. Вспомнил её правило, сказанное с таким ледяным предупреждением: «Никогда не заходите ко мне ночью. Что бы вы ни слышали.»
Я стиснул зубы и остался на месте. Стон сменился коротким всхлипом, потом — тишиной. Мучительной, натянутой тишиной, хуже любого крика. Я просидел до утра, слушая эту тишину, чувствуя, как её боль прожигает дверь и впитывается в стены моего пентхауса.
Вторую ночь было хуже. Крика не было, но я слышал, как она металась. Звук тела, бьющегося о матрас, сдавленное бормотание. Я встал, подошёл к самой двери, прижал к ней ладонь, будто мог передать через дерево хоть каплю спокойствия. Но слово было дано. Я не мог его нарушить. Не тогда. Её доверие и так висело на волоске.
К третьей ночи моё терпение было истощено. Я не спал, просто сидел в кресле напротив её двери, пожираемый бессильной яростью. На себя. На тех, кто вложил этот ужас в неё. На её гордыню, которая заставляла её мучиться в одиночестве. Когда из-за двери донёсся сдавленный, словно детский плач, я вскочил, готовый взломать её. Но снова остановился. Дал слово. Для человека, чья жизнь строилась на нарушении всех мыслимых правил, это данное ей слово стало самой прочной цепью.