На четвёртый день её холодность за обедом достигла апогея. Она даже не смотрела в мою сторону. Я видел синяки под её глазами, тонкую дрожь в руках, когда она подносила вилку ко рту. Она была на грани. И я больше не мог этого выносить.
Когда она встала, чтобы уйти, я заблокировал ей путь.
— Хватит, — сказал я, и мой голос звучал хрипло от трёх бессонных ночей.
— Отойдите.
— Нет. Правила меняются.
Она попыталась пройти. Я поймал её за руку. Она вздрогнула, как от удара током.
— Ты слышишь меня, Ария? — моё сдерживаемое отчаяние прорывалось наружу. — Я не могу. Я не могу сидеть и слушать, как ты разрываешься на части за этой чёртовой дверью каждую ночь! Я дал слово не входить. Я не давал слова сойти с ума от беспомощности!
Её глаза расширились. Она поняла, что я слышал. Всё. Стыд и ярость вспыхнули в её взгляде.
— Это не ваше дело! Вы не имеете права слушать! Вы не имеете права…
— Имею! — перебил я, встряхивая её за руку, не сильно, но чтобы она почувствовала силу моего отчаяния. — Потому что ты стала моим делом в ту секунду, когда твоя кровь осталась на моих руках! Потому что твои крики теперь звучат у меня в голове громче всего на свете! Ты хочешь мучиться? Хорошо. Но ты будешь делать это не одна. Поняла? Либо ты научишься говорить со мной об этом. Либо я… я сломаю эту дверь, правила и всё остальное, только чтобы это прекратилось.
Она вырвала руку, отступила, прижавшись спиной к стене. В её глазах была паника дикого зверя в углу.
— Вы не понимаете… вы не можете этого понять… это моё… это единственное, что осталось по-настоящему моим… моя боль…
— И я хочу её забрать у тебя, — прошептал я, приближаясь. — Отдай мне её, Ария. Дай мне хоть часть. Позволь мне помочь тебе нести этот груз. Я сильный. Я вынесу.
— Нет! — это был почти крик. — Вы используете это! Вы увидите, какая я слабая, сломанная… и вы…
— Я что? Разлюблю? — я рассмеялся, и смех вышел горьким, как полынь. — Я не люблю тебя за твою силу, Ария. Я… тянусь к тебе из-за твоих трещин. Потому что в них вижу тот же мрак, что и в себе. И если ты сломанная, то я — развалины. Мы идеально подходим друг другу.
Она смотрела на меня, задыхаясь, слезы наворачиваясь на глаза, но она отчаянно пыталась их сдержать.
— Уйдите… пожалуйста, просто уйдите…
— Не уйду, — сказал я твёрдо. — Никуда. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь бить. Но я буду здесь. Каждую ночь у твоей двери. Каждый день перед тобой. Пока ты не поймёшь, что ты не одна.
Я развернулся и ушёл, оставив её стоять у стены, дрожащую и сбитую с толку. Я загнал её в угол. Возможно, это была ошибка. Но пассивное ожидание было хуже.
А ночью, как я и предсказывал, крики вернулись. И на этот раз они были громче. Отчаяннее. В них звучало её имя, которое она кричала в кошмаре: «Ария, беги!»
Цепь моего слова лопнула.
ГЛАВА 13: НАРУШЕНИЕ
Я не думал. Я не считал секунды. Когда её крик, полный животного ужаса, пронзил тишину пентхауса, я уже был на ногах. Три ночи беспомощного ожидания взорвались внутри одной яростью.
Я подбежал к её двери, не став даже стучать.
— Ария! — мой голос был командой, мольбой и угрозой в одном лице.
В ответ — только новый, сдавленный вопль, полный боли. Она не слышала меня. Она была там, в прошлом.
Я отступил и выбил дверь плечом с одного удара. Дерево треснуло, замок сдался с металлическим скрежетом.
Она металась на кровати, как в лихорадке. Простыня была сбита в комок, волосы прилипли к лицу, искажённому гримасой невыразимого страдания. Слёзы текли по её щекам ручьями.
— Мама… папа… я здесь… не уходите… пожалуйста…
Я подошёл и сел на край, пытаясь взять её за плечи.
— Ария, проснись. Это я, Арэс.
Она вздрогнула от прикосновения и отшатнулась, глаза дико забегали, не узнавая.
— Нет! Отстань! Не трогай меня! — она забилась, отталкивая мои руки, её движения были резкими, некоординированными, но полными панической силы.
— Ария, очнись! Ты в безопасности!
— Вон! Вон отсюда! — она кричала, пытаясь отползти, споткнуться о простыню и почти упасть с кровати. Я поймал её, притянул к себе, обхватив руками, сковывая её движения. Она сопротивлялась, как загнанная в ловушку пантера, царапая мне руки, пытаясь вырваться.
— Пусти! Ты не должен был видеть! Ты не должен! — её крик был полон не только ужаса, но и дикого, первобытного стыда.