Она позволила себе улыбнуться — маленькой, почти невидимой улыбкой, которая для меня стоила больше, чем все сокровища мира.
— Ты можешь многое.
Мы ужинали. Говорили мало. О делах — ни слова. О политике, о врагах — тоже. Я рассказывал ей о книгах, которые читал в юности (немногих), о том, как впервые увидел океан (в двадцать лет, с поддельными документами). Она слушала, изредка задавая точные вопросы, которые показывали, что она слышит не только слова, но и то, что между ними.
А потом, когда остатки десерта стояли нетронутыми, а в бокалах догорало вино, я сделал то, что задумал. Не вставая на колени — это было бы неправдой для нас обоих. Я просто взял её руку, ту самую, с моим перстнем, и покрыл её своей ладонью.
— Ария, — сказал я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировал. — Перстень… он говорит на нашем языке. Языке силы и крови. Но есть другой язык. Древний. Глупый. Человеческий.
Она замерла. Её пальцы под моей ладонью стали холодными.
— Арэс…
— Я хочу говорить с тобой на всех языках, — продолжал я, не давая ей договорить. Глаза не отпускал. — Я хочу, чтобы мир, который не знает о наших тёмных коридорах, тоже понимал. Чтобы когда они смотрели на тебя, они видели не мою советницу. Не мою партнёршу по бизнесу. Они видели мою жену. Ария Аверналис.
Я выговорил это. Имя, которое я для неё придумал. Которое звучало как королевский титул, как высшая форма обладания.
Она выдернула руку так резко, что бокал с вином опрокинулся, оставив кроваво-красное пятно на белой скатерти. Она встала, отступила на шаг. Её лицо было не маской ужаса, а чем-то худшим — ледяной, совершенной пустотой. Той самой, что была у неё в самом начале.
— Нет.
Одно слово. Острое, как лезвие.
— Почему? — спросил я, всё ещё сидя, чувствуя, как лёд заполняет мою грудь там, где секунду назад было тепло.
— Потому что это невозможно. Я не могу.
— Ты можешь всё, что захочешь. Я всё устрою. Документы, церемония, всё, что ты пожелаешь. Или ничего. Просто слово.
— Слово? — она рассмеялась, и это был сухой, безрадостный звук. — Какое слово? «Да»? Оно ничего не значит. Бумаги? Их можно подделать. Ритуалы? Они для глупцов. У нас есть реальность, Арэс. Зачем тебе эта… бутафория?
Её слова резали, потому что в них была её безупречная, убийственная логика. Но за ней я слышал что-то ещё. Панику. Не расчётливый страх, а животный.
— Это не бутафория для меня, — сказал я тихо, вставая. — Это ещё одна цепь. Самая прочная. Та, которую нельзя разорвать. Та, которая свяжет тебя со мной даже после смерти. Я хочу этой цепи. Я хочу знать, что даже если всё рухнет, это останется.
Она смотрела на меня, и в её глазах бушевала буря. Я видел борьбу. Ту самую, которую наблюдал раньше. Стратег против человека. Миссия против… чего? Чувства?
— Ты просишь того, чего у меня нет, — выдохнула она, и её голос дрогнул. Впервые за долгое время — настоящая, неконтролируемая эмоция. Отчаяние? — Я не знаю, как быть… этим. Женой. Я не та, кого можно связать такими узами. Я сломаю их. Или они сломают меня.
— Тогда давай сломаемся вместе, — шагнул я к ней, но она отступила ещё.
— Нет! Ты не понимаешь! — её крик прозвучал в тишине зимнего сада, резкий, болезненный. — Всё, чего я касаюсь… всё, во что я вкладываюсь… оно разрушается. Это моё проклятие. Я не позволю ему коснуться этого. Коснуться нас, как мы есть сейчас.
Она говорила о своём прошлом. О родителях. О «Тени». Она боялась, что формальные узы притянут к нам ту же разрушительную судьбу. В её искажённой логике это имело смысл.
Моя ярость, моё разочарование растворились, сменившись острой, режущей болью за неё. Она была так сломана, что даже возможность счастья в традиционном смысле пугала её как смертный приговор.
Я закрыл расстояние между нами за два шага и схватил её за плечи. Не грубо. Твёрдо.
— Слушай меня, — сказал я, глядя прямо в её наполненные мраком глаза. — Ты не разрушишь нас. Никакое проклятие не сильнее меня. Если нужно, я буду бороться с твоими демонами, с твоим прошлым, с самой смертью. Но я не отступлю. И я не позволю тебе отступить от нас.
Слёзы, настоящие, жгучие, выступили у неё на глазах. Она попыталась вырваться, но я держал её.
— Отпусти…
— Никогда.
Это был не поцелуй любви. Это была битва. Схватка двух одержимостей. Его — желанием навеки связать её с собой. Её — отчаянной попыткой доказать, что и так уже связана достаточно, что большее её убьёт.
Её сопротивление было похоже на бурю в стеклянном сосуде — тихой, сокрушительной, рвущейся изнутри. Я прижимал её к себе, ощущая, как каждый мускул в её теле напряжён до дрожи, как её сердце бьётся в такт моему, дико и беспорядочно. Мои губы требовали, зубы покусывали её нижнюю губу, заставляя её вздохнуть — резко, почти с болью. И тогда плотина прорвалась.