Она ответила. Не сдачей — контратакой. Её руки впились в мои волосы не для ласки, а для захвата, её ногти вонзились в кожу на затылке, я чувствовал жгучую полосу боли, которая лишь разожгла меня сильнее. Её язык встретил мой не уступкой, а вызовом, её поцелуй стал таким же требовательным, жадным и отчаянным, как мой. В нём была вся её ярость, всё её смятение, вся та бездонная пустота, которую она пыталась заполнить этой яростной близостью.
Мы не добрались до спальни. Обрушившись друг на друга, мы сметали всё на пути. Я поднял её, и её ноги обвили мою талию с силой удава. Со стола рухнули хрустальные бокалы, разбиваясь о пол звёздами осколков. Я сбросил на пол остатки ужина, серебряные приборы звякнули, скатерть поехала, увлекая за собой свечи. Мы остались в полумраке, освещённые только мерцающими огнями в листве и холодным светом города далеко внизу.
Я опустил её на твёрдую, прохладную поверхность стола. Её чёрное платье было барьером, символом её защиты. Я не стал его расстёгивать. Ткань порвалась под моими руками с резким, влажным звуком, обнажая бледную кожу, покрытую гусиной кожей от холода и возбуждения. Она ахнула — не от испуга, а от ярости, и её руки рванули на мне рубашку, пуговицы отлетели, зазвенев по дереву. Её прикосновения были не ласковыми — они были исследующими, жёсткими, будто она хотела через плоть добраться до самой сути, до костей и души, и либо вырвать её, либо навсегда запечатлеть на ней свои следы.
Не было нежности. Не было осторожности. Было столкновение — двух воль, двух страхов, двух ненасытных голодов. Каждое движение было границей, которую мы пересекали с боем. Я входил в неё, и она приняла меня не с объятием, а с тихим, сдавленным стоном, в котором смешались боль и торжество. Её ногти впились мне в спину, царапая, заявляя права так же, как и я. Я говорил ей на ухо, мой голос был хриплым от страсти и гнева:
— Ты моя. Слышишь? Моя. Никаких «но», никаких «проклятий». Эта плоть, этот ум, эта предательская душа — всё это принадлежит мне.
В ответ она прикусила мне плечо, так сильно, что я почувствовал солоноватый привкус крови на её губах.
— А это? — прошипела она, её дыхание обжигало кожу. — Это тоже твоё? Эта боль? Этот страх? Эта ловушка?
— Всё, — зарычал я в ответ, захватывая её глубже, заставляя её выдохнуть весь воздух из легких. — Особенно ловушка. Особенно боль. Всё моё. Никогда не отпущу.
Её тело отвечало мне противоречивыми сигналами — оно выгибалось, то пытаясь отстраниться, то прижимаясь ближе, будто не зная, что ему нужно: бежать или раствориться. В её глазах, огромных и тёмных в полумраке, отражались огни города и моё собственное лицо — искажённое одержимостью. Я видел в них отражение своего безумия, и это лишь подливало масла в огонь. Это было похоже на падение в зеркальную бездну, где на каждом повороте тебя встречает твоё же искажённое отражение, и нет дна.
Мы двигались в жестоком, отчаянном ритме, как будто через это физическое насилие над дистанцией пытались либо уничтожить друг друга, либо сплавиться в одно неделимое, чудовищное целое. Стол скрипел под нашим весом, в такт нашему дикому танцу. Где-то вдали бились часы, отсчитывая секунды, которые казались вечностью. Воздух был наполнен запахом разлитого вина, её духов, пота и этой первобытной, животной электрической энергии, что искрила между нашими телами.
Когда волна наконец накрыла нас, это не было сладким растворением. Это был одновременный обрыв, жёсткое, почти болезненное падение с высоты. Её тело содрогнулось подо мной не в экстазе, а в судороге, будто её разрывало на части изнутри. Её крик был заглушён моим ртом, и он звучал не как стон удовольствия, а как последний выдох утопающего. Моё собственное завершение было похоже на взрыв — ослепительный, опустошающий, оставляющий после себя только тяжёлую, свинцовую пустоту и гул в ушах.
Мы замерли. Дышали навзрыд, грудью к груди, лоб в лоб. Пот стекал по моей спине, смешиваясь с царапинами от её ногтей. Её волосы были влажными, размазанные по щеке. Под нами была холодная, твёрдая поверхность стола, вокруг — хаос из осколков и смятого бархата. Мы лежали в эпицентре разрушения, которое сами же и создали.
Я медленно опустил голову ей на плечо, чувствуя, как под моей щекой бьётся её пульс — учащённый, неровный. Её руки всё ещё сжимали мои бока, но теперь без силы, просто держась, как держится истощённый пловец за обломок после кораблекрушения.