— Можете присесть? Или лечь. Так будет проще.
— Нет, — выдохнул он. Это было не упрямство. Это был отказ показать слабость. Даже здесь, даже сейчас.
Я пожала плечами. Его выбор. Моя задача — оказать помощь, а не уговаривать.
— Отодвиньте руку. Надо оценить повреждение.
Он колебался секунду. Потом, медленно, словно каждое движение давалось невероятной ценой, убрал ладонь. Тёмное пятно на тёмной ткани расползалось, но когда я аккуратно приподняла край его пиджака и рубашки, картина стала ясной. Рваная рана, примерно в трёх сантиметрах ниже последнего ребра. Кровь сочится стабильно, но не хлещет. Хороший знак — крупные артерии, похоже, целы. Дыры на выходе не видно — пуля, вероятно, осталась внутри.
— Глубокое, — констатировала я. — Пуля внутри. Двигаться вам нельзя. Вызовите тех, кому доверяете.
Я протерла кожу вокруг раны антисептиком. Он даже не вздрогнул. Потом прижала губку к входному отверстию и начала накладывать давящую повязку. Мои пальцы работали быстро, уверенно. Это была просто ещё одна задача. Алгоритм: очистить, закрыть, зафиксировать.
Он молчал. Но я чувствовала его взгляд на себе. Не как раненый на спасительницу. Как учёный на неклассифицированный организм.
— Почему? — наконец спросил он. Голос стал тише, но не слабее.
— Почему что? — Я затягивала узел, проверяя плотность.
— Почему помогаешь?
Я закончила с бинтом и отступила на шаг, окидывая свою работу беглым взглядом. Временное решение. На час, не больше.
— Потому что вы — неотложное медицинское состояние на моём пути. Я его устранила. — Я собрала мусор в пакет и сунула обратно в аптечку. — Через час, если вас не заберут, вы умрёте от кровопотери или перитонита. Ваш выбор.
Я закинула рюкзак на плечо. Дело сделано.
— Как тебя зовут? — Его вопрос прозвучал уже иначе. Не приказ. Настоящий вопрос.
Я посмотрела на него. На его бледное, осунувшееся лицо, на упрямый подбородок, на эти адские чёрные глаза, которые, кажется, видели больше, чем следовало.
— Никто, — ответила я честно.
Развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Сзади донёсся его голос, уже теряющий силу, но оттого звучащий ещё более весомо:
— Мы ещё встретимся, Никто.
Я не обернулась. Просто продолжила идти, снова погружаясь в размышления о соучастии и его формах. Но где-то на задворках сознания, холодным, чётким фактом, отложилось:
Рост — около 190. Вес — 90-95 кг. Глаза — чёрные. Рана — пулевая, 9 мм, вероятно, с близкого расстояния. Состояние — тяжёлое, но стабильное при своевременной помощи. Вероятность выживания — 85%.
Просто данные. Ничего более.
Арэс
Боль была белой и всепоглощающей. Острый, рвущий огонь в боку, который выжигал всё остальное — мысли, ярость, расчёт. Я стоял, вжавшись спиной в шершавый кирпич, и пытался дышать мелкими, осторожными вдохами. Каждый вдох отдавался новым пожаром.
Где-то вдали утихали звуки перестрелки. Мои люди отвлекали на себя. Расчёт был верен, но пуля нашла меня. Глупо. Нелепо. Стыд жёг сильнее раны.
И тогда из темноты вышла она.
Сначала я подумал — галлюцинация. От потери крови. Призрак в спортивном костюме, с рюкзаком, как у студентки. Но её шаг был слишком уверенным. Её поза — слишком прямой. И глаза… когда свет фонаря упал на неё, я увидел её глаза. Не цвет. Качество. Они были абсолютно пустыми. Как стекло. Как лёд на глубине. В них не было ни страха, ни любопытства, ни даже отвращения при виде крови.
Она говорила со мной, как врач на плановом осмотре. Констатировала факты: пуля, кровопотеря, смерть. Её голос был плоским, лишённым каких-либо вибраций. Он резал слух своей неестественной чистотой.