— Узрите то, чего никто не видел! А если видел, то не понял, что перед ним.
— Я вот тоже нихрена не понимаю, — признался Якоб. — Это четки какие-то?
— Это КНИГА, господин Фитцвиль, — провозгласил Марстон юным, но уже достаточно глубоким голосом. — Вглядитесь!
Якоб вгляделся.
Все эти пятьдесят крышек от рыбы, хлеба и костно-мясной тушенки, были мелко перфорированы ручным сверлом. Крохотные отверстия складывались в буквы. Буквы — в слова на незнакомом Якобу языке.
— Это фугский, — шепнул Марстон. — Мертвый язык, который почти не менялся веками.
— Почему мертвый? — удивился детектив. — Фуги же не вымерли.
— Конечно, — согласился кастолик, перебирая крышки. — Но язык, который не меняется в течении веков — мертв. Его и сами «носители» сейчас не очень-то понимают. Даже коренные жители Фугии, оставшиеся на материке, почти полностью перешли на Низкий Тенебрис. Язык Немоса. Такая жалость. Этим никто не занимается, а моих скромных ресурсов не хватает, чтобы провести полноценное исследование. Жалость! Только по этому памятнику их почти исчезнувшей культуры, можно предположить, что фуги процветали после Великого Расселения. Конечно, сами стихи здесь относятся уже к эпохе бурь, но то, как они написаны… Я смог перевести несколько образцов при помощи одного из старейшин обитающего в Радуге.
Марстон с робостью присущей всем авторам переводов и адаптаций, взглянул Якобу в глаза.
— Хотите послушать? Это недолго, автор писал четверостишьями.
— Жги.
— А вот еще:
Некоторое время Якоб молчал.
— Ну как? — спросил Марстон. — Не слишком режет ухо?
— Вполне, вполне, — ответил детектив. — «Нет в домах наших окон». Сам-сама бы это задело до глубины души. Последнее правда немного странное. В первый раз слышу такой ритм.
— Это я экспериментировал, — заулыбался кастолик. — На самом деле его можно прочитать и традиционным образом. Иногда я представляю как автор этих строк сидит в своем бункере в окружении пыли, отчаянья, страха. Гудят трубы. Или это вой Шторма? Рядом — стоны обреченных. Он знает, что писать… Точнее, сверлить все это, в сущности, нет никакого смысла: никто этого не прочтет, никому нет дела до эмоций проигравшего в ужасной лотерее. Но автор сверлит отверстие за отверстием. Может быть в полной темноте, на ощупь. Как там сказано… «Когда на языке не расцветет и слова, пусть говорят руки».
— Стальной Завет, — машинально определил Ретро. — Строфа тридцать пятая. Стих второй.
— Верно! — обрадовался Марстон. — Как хорошо.
— Эта книга очень помогла мне в свое время. И до сих пор помогает.
— Самое приятное, что не смотря на характерный промилитаристский стиль этого издания, Морган оставляет множество путей для морального разночтения!
Марстон помолчал.
— Хотите еще пару четверостиший?
— Нет, Джонатан, хватит на сегодня поэзии. Меня понимаешь ли интересует один тенебрийский писака. Прозаик. Он живет прямо здесь, в Новой Победе и пишет в жанре… Ну не знаю, мрачного реализма, наверное. Знаешь такого?
Марстон нашелся почти сразу.
— Никтей Зайло! Я с ним встречался. Как писатель он, конечно… Недисциплинированный. Но у него есть своя аудитория. Человек десять, по его словам. Кто-то из них его спонсирует. Я не думаю, что вам будут интересны его рассказы: это товар на экспорт, да простит Господь мои мирские сравнения.