- Ты мужик или хрен собачий?! Ни то не можешь, ни сё! – визгнула жена.
«Мужик или хрен собачий?» - за сегодня эту фразу Вьёрк слышал дважды, когда как и одного раза уже слишком много. Вьёрк со злости напряг кисть, сжимая жестяную банку пива, но не раздавил её, сдержался – всё-таки рециклинг даёт за неё двадцатьпять центов.
- Ну, не успел я ему заехать! – заорал Вьёрк. – Он дал мне по яйцам и сбежал!
Жена захохотала.
Сука! В такую минуту издеваться над собственным мужем! Ей бы по роже заехать, - подумал Вьёрк. - Вот этой самой банкой пива со всего маху швырнуть ей в рыло, а потом кулачищем бить, бить, бить, покуда кровь из ноздрей не хлыстнет, покуда зубами не начнёт плеваться. И намотать на пальцы её волосы, и об пол её морду, об пол, об белый кафель! Вот кто мой первый враг – вампир, который уже сколько лет высасывает у меня силы! Жена должна уважать своего мужа, а эта… Тварь!.. Заедешь ей раз – не простит же. Семья и так еле живая… Она на развод подаст, начнётся раздел имущества. А нынче эмансипация в ходу, суд всегда на стороне женщин… Ты горбатишься целый день, ты – добытчик, ты – финансовый стержень всей семьи, на твои деньги тут всё куплено, а один хрен - без дома останешься, а ещё и алименты на горбу тянуть будешь по самую смерть… Лучшую часть жизни я ей отдал, а разведёшься, и тот худший остаток, когда тебе более всего нужна забота, будешь доживать одиноким стариком...
Вьёрку стало совсем тошно, он едва сдерживался, но сдерживался, был приучен сдерживаться, годами привыкал ко всё больше увеличивающейся дозе яда, рассуждая, что лучше умять маленькую ссору, чем в последствии разгребать завалы руин семейной войны. Можно ли увеличивать дозу яда бесконечно? Можно ли выработать иммунитет? Наверное можно, но не всем везёт: одни умирают от инфаркта, а другие берут нож и вырезают всю семью...
- Пойду я в душ, - буркнул Вьёрк.
- Давно пора! От тебя воняет, как от мусорного ведра! – шипела жена.
Вьёрк тяжело поднялся, но всё-таки со злости сжал банку в ладони. Даром, что он сейчас двадцатьпять центов в трубу спустил – пофиг, зато душу отвёл.
Жена услышала хруст жести.
- Дурак, - ляпнула она.
Ух, ты! Ей моя реакция не понравилась – раб взбунтовался. А может, центы жалеет, что банка на рециклинг не сгодится. Уже в дверях из кухни Вьёрк обернулся, глянул на жену искоса, не хорошо глянул, пьяно, так, что и сомнений не остаётся – он ведь и убить может. Потом, шатаясь, поплёлся, не вписался в дверь и зацепил косяк плечом.
Вьёрк заперся в душевой, разделся.
Как хорошо тут. Пахнет мылом и шампунем. От пушистых полотенец ещё исходит запах стирального порошка, а от полочки с одеколонами и духами – ароматы цветочной поляны, и никто не брюзжит, никто не давит на душу – желаемая самоизоляция, спасительное затворничество. Не тюрьма, нет, а нора, место, где укрываются от погони, от непогоды и постылых домочадцев. Главное, чтобы никто не ломился, никто не стучал, не просил поторопиться, не дёргал, не отвлекал от медитации.
Вьёрк облокотился об рукомойник, уставился в большое зеркало, взглянул на своё отражение. Он уже давно заметил, что «под мухой» у него меняется зрение, с одной стороны появляются проблемы с фокусом, с другой – включается стандарт сверхвысокой чёткости изображения, такой же чёткий, как на их новом огромном телевизоре. Становятся видны все изъяны возраста и вообще – изъяны живого существа, которое, как бы не старалось, но всё равно никогда не будет совершенным: кожа какая-то желтоватая, словно восковая, но нос красный, ноздрястый, в порах засели чёрные точки. Давно-давно, лет ещё двадцать назад, когда он только ухаживал за Кордулой, у неё была странная причуда – выдавливать у него из носа эти чёрные точки, поясняя, что это, мол, обязательная процедура, дабы в будущем нос не распух, хотя после такой процедуры нос у него уже тогда становился пунцовым, как та ешё редька, и распухшим. То, что выдавливалось, было совсем не чёрным, а походило на мерзких белых червячков, словно въевшихся в кожу паразитов, и надо же – Кордула не брезговала, а Вьёрку импонировала эта её забота. То было в другой жизни. Сейчас Кордула стала Крокодулой и ей противно смотреть даже на его взлохмаченную голову по утрам.
Вьёрк провёл рукой по подбородку. Чёрными пнями торчит бритая щетина. Вьёрк всегда выбривался тщательно, терпеть не мог даже малейшей шершавости. Но сколько бороду не брей, а чёрные обрубки всё равно будут торчать. А в последнее время там прибавились ещё и белые -седые. Под глазами намечаются оттеки. Ресницы редеют, вот одна отвалилась и повисла на складке. Цвет радужки поблек и посерел, как у стариков, настораживает, заставляет задуматься о походе к офтальмологу и проверить глаз на развивающуюся катаракту.