Вьёрк вздохнул - во всей этой свалке можно прекрасно спрятаться, но не просто это сделать быстро и бесшумно, особенно в темноте и не споткнувшись ни об одну из коробок.
Нет, подвал исключается.
Впрочем, он ещё подумал, а не стоит ли ему заменить кухонный нож на настоящий боевой клинок? Вон тот, самый любимый – столетний французкий штык. Вьёрк подошёл, нежно снял его со стены, вынул из ножен, полюбовался. Длинное тонкое лезвие заскребло стальным шелестом, глубокий дол, крестовина, с загнутым к лезвию нижним концом. Такой клинок легко сможет войти в тело и не выскочит из рук при хорошем ударе – всё устроено для удачного убийства. Но тут же Вьёрк отогнал эту мысль. В глазах закона не покажется умной идеей, если в квартире Вьёрка будет обнаружен труп преступника, убитый французским штыком времён первой мировой войны, когда как хранение такого оружия не запрещается, но только в труднодоступном месте, в случае если в доме проживает несовершеннолетнее лицо. А у Вьёрка как раз наблюдается такой случай в лице его девятилетней дочери, и не расскажешь полицаям, что вот, мол, защищался первым попавшимся под руку предметом, и это, разумеется, совершенно случайно оказался клинок из подвала. О правилах обладания холодным оружием Вьёрк был проинформирован относительно хорошо, ещё с тех пор, когда сам жил со своими родителями.
Вьёрк бережно повесил клинок на место. Горько вздохнул. Его заветная мужская берлога теперь никогда не оживёт – коробки стали важнее.
Вьёрк окинул тоскливым взглядом подвал, выключил свет и вышел. Теперь осталось обследовать верхние этажи, методично, уровень за уровнем, с дотошным педантизмом, как то подобает порядочному бюргеру.
Он стал подыматься. Он даже снял тапочки, чтобы те на ответственной минуте не поскользнулись на гладком ламинате, если вдруг понадобиться бежать. Его голые ступни прилипали к гладкой поверхности пола, оставляя влажный след. Вьёрк подымался тихо и осторожно, стараясь наступать на ребро правой ступни, чтобы не касаться ступенек покалеченным большим пальцем. В эти минуты на тёмной пустой лестнице он сам был похож на приведение, на тень, которая стрелкой солнечных часов медленно крадётся по стене, неясная, неторопливая, отброшенная матовым светом от окошечка на входной двери.
Вьёрк знал точно, что в одном месте одна доска ламината поскрипывала. Не то, чтобы сильно, но она издавала лёгкий хруст, как если бы наступили на сухую хлебную крошку. Вьёрк никогда не обращал на этот хруст внимания, он просто знал, что хруст есть, Вьёрк был иммунным к его присутствию, но сейчас Вьёрку вспомнился этот досадный недостаток и он уже обдумывал стратегию – как бы наступить на злосчастную доску, не выдав себя ни единым звуком.
Доска не скрипнула.
В ладони Вьёрк по-прежнему сжимал нож. Ему вспомнилось, что обычно в глупых фильмах глупый герой начинает звать схоронившегося злодея, типа – «Эй, Джони, выходи, я знаю, что ты спрятался в спальне!» А потом глупого героя убивают, потому что Джони на самом деле спрятался на кухне. О нет… нет, Вьёрк звать не станет, Вьёрк уяснил, что такие фильмы прекрасный пример тому, как поступать не должно…
День близился к обеду, дом нагревался под пылающим июньским солнцем, становилось жарко, ладонь взмокла. Вьёрк чувствовал, как под халатом, из-подмышки, щекоча рёбра, по телу стекают горячие капельки пота. Халат отсырел и отяжелел, и уже начинал прилипать к телу. Можно было бы его сбросить, чтобы не ужариваться, - в конце концов, Вьёрк у себя дома. А вдруг сейчас зайдёт жена? Мало ли, вдруг ей приспичит вернуться, вдруг она переживает за него, за Вьёрка. Конечно, это маловероятно и совсем не типично для Кордулы, но кто знает, вдруг у неё проснётся любовь к мужу, и она решит проведать его благополучие в такую неурочную минуту? Или преступник выскочит на лестницу, а Вьёрк тут, в темноте, в тишине, в одних трусах, взмыленный и огромным ножом в руке, словно тот ещё маньяк? Ну, как поведёт себя задрот – предугадать трудно, да и не важно, собственно, Вьёрк просто набросится на него, а вот жена точно решит, что Вьёрк свихнулся. В халате же нож ещё спрятать можно. Вьёрк уже опозорился достаточно за последние два дня, наверное, на этом можно было бы остановиться.