Это сейчас фотографии цифровые. Утеряешь смартфон, и они пропали, накроется на компьютере базовая платина и сотрётся память на несколько месяцев, а то и лет. А эти бумажные фотки, которые делались сначала на плёнку Кодак, или Агфу, а затем печатались в магазине, и после отсеивались неудачные и просвеченные. Эти, прошедшие сортировку на качество фотографии пропадут лишь только, если вдруг сгорит дом.
А кому нужны эти фотографии? Только Вьёрку. На старости лет ковырять прошлое, потому что будущего уже не будет. А после, подросшая дочь или внук выкинет их, как мусор, выставят в картонных коробках на улицу, на бумагу, на переработку. А те, цифровые моменты памяти, пропадут ещё раньше, вместе со старым железом…
Вьёрк отыскал искомое: это была большая групповая фотография его класса, сделанная в начале учёбы. Фотография цветная, но увы, не совсем чёткая. Это сейчас техника так наворочена, что каждый прыщик разглядеть можно, а тогда всё зависело от мастерства фотографа. Вьёрк долго просматривал снимок, выискивая нужное лицо. Многих он узнавал без проблем, некоторых он уже не мог помнить ни по имёни, ни по фамилии - но всё не то. Вьёрк не мог найти ЕГО. Неужели фотограф запоздал? Неужели фото сделано уже после? Дети сидели, стояли рядами в тёплых пальтишках, но какое время года на дворе? Осень? Или уже весна?
После того инцидента на заднем школьном дворе дирекция прознала о вопиющем хулиганстве и игрой с ножом. Вьёрку влетело от родителей. Настолько влетело, что навсегда выбило у него желание придираться к маленьким, и уж куда как выбило у него желание носить с собою холодное оружие. А в школе полным ходом шла дискуссия об исключении Вьёрка из школы. Родители рвали и метали, кричали на Вьёрка: «Смотри, такая маленькая шалость, а какие последствия?! Теперь тебя придётся возить в школу за три километра к таким отморозкам, где из тебя последнее дерьмо сделают!» О, эти слова тоже крепко вгрызлись в кору дерева памяти, вгрызлись жирно, вгрызлись чётко. Вьёрк лежал на полу перед родителями и был готов спрятаться под ковёр, провалиться этажом ниже, и далее провалиться сквозь землю, потому что отец возвышался над ним, и отец держал в руках шланг, тот самый безобидный шланг, которым он, отец, обычно поливал лужайку перед верандой. Вьёрк боялся этот шланг, этот шланг означал не прохладные брызги в знойный день, нет, этот шланг означал жгучую боль, страшную боль, потому что этот шланг уже прогулялся по Вьёрку, по его заднице, но ещё более прогулялся по его спине. Она пылала. Позже Вьёрк, высматривая в зеркале спину, разглядывал жгучие алые полосы, он боялся к ним прикасаться, и он с досадой понимал, что его опять ожидает трудная ночь, что эту ночь он снова пролежит только на животе.
А ещё Вьёрк запомнил свои слова, слова, которые тоже вгрызлись в кору дерева жизни и не затянулись со временем, не зарубцевались. И не выцарапать их насилу, как бы Вьёрку не хотелось. Ибо Вьёрку стыдно от этих слов. Было стыдно тогда, стыдно и сейчас. Трусливые, соплячьи слова: - «Пожалуйста, не бей меня! Я больше не буду так поступать! Клянусь! Я больше никогда не буду так поступать!»
Потом родители ежедневно проверяли его карманы, хотя уже и не требовалось, Вьёрк хорошо заучил урок, заучил его на «отлично». Тем самым своим поступком и последующим наказанием, после всей той атмосферы, что сгустилась над начинающейся личностью Вьёрка, он был так пристыжен и напуган, что в одночастье встал на путь воспитания в благопорядочного гражданина.
А ещё...
А ещё ему пришлось краснеть перед матерью того пацанёнка и извинятся, громко и чётко. Вьёрк хныкал, шмыгал носом, но его собственная мать больно дёргала Вьёрка за плечо и требовала ясного извинения, такого извинения, чтобы хулиганство никогда, ни при каких обстоятельствах не повторилось, ни на деле, ни в помыслах.
Перевод из школы не случился. Мать того пацанёнка сама перевела своего сына, вероятно, в ту самую школу за три километра, где из детей делали последнее дерьмо или отморозков.
Где делали таких, как задрот…
И тут, Вьёрк нашёл его. Разглядел на большой глянцевой бумаге искомое пятнышко - пальто. То самое клетчатое пальто с большими пластмассовыми пуговицами. И цвет, и рисунок клеточек – всё как жирно и больно нацарапано на стволе дерева памяти, которое росло вместе с Вьёрком.