В первом ряду на снимке сидели девочки. Мальчики сидели и стояли сзади, а этот, и без того маленький пацанёнок, сидел за одноклассницей, почти полностью ею прикрываемый. Виднелось лишь правое плечо и пальто до половины, а вот лицо... В момент щелчка камеры мальчишка опустил голову на грудь и в кадр попала только его макушка. Свешившиеся со лба волосы сокрыли остальную часть лица. Узнать в мальчишке задрота не оставалось возможным.
Глава 3
Дочь спала на их с Кордулой кровати. Лежала раскрытая, почти поперёк, голова сползла с подушки, рука свисала до пола. Вьёрк когда-то рассказывал ей о маленьком сером существе, живущим под кроватью, которое он называл шуршунчиком, потому что тот шуршит по ночам, когда выбирается из своего логова. Маленький кобольд ищет свисающие с кроватей руки и ноги, чтобы грызть на них ногти. В доказательство Вьёрк показывал дочери катушки пыли, которые собирались под кроватью, поясняя, что так лезет с шуршунчика старая шёрстка, потому что тот, подобно собаке, линяет. Дочь верила и ужасно боялась ложиться у края кровати, ни-ни. А когда дочь начинала клянчить завести питомца, собаку или кошку, Вьёрк отмахивался, приговаривая: «А зачем? Ведь у тебя уже есть питомец – шуршунчик под кроватью!»
Вьёрк улыбнулся. Детские страхи со временем проходят, но свесить с кровати руку, или, не дай Бог, высунуть во сне из-под одеяла ноги, Вьёрку до сих пор и самому было жутковато.
Вьёрк, освещая себе путь смартфоном, добрался до своего привычного дивана. Спать в одиночестве ему уже не впервой. Верный признак больной семьи – спать по разным кроватям. Жалюзи были опущены, но не до конца, в щели между рейками пробивался свет уличных фонарей, но в комнате было черно. Поставить бы смартфон на зарядку, но не хочется возиться. Завтра утром у него будет на это время, а сейчас спать, спать, спать и спать. Забыться, распрощаться с заботами и страхами, уйти в мир Морфея, в мир другой, где всё по-настоящему, и всё понарошку, в мир, из которого, когда просыпаешься, с облегчением думаешь – слава Богу, это был всего лишь сон.
Вьёрк смежил веки.
А ведь он был у меня дома. Был. Пока я ездил в город. Он чувствовал себя тут хозяином. Он, может быть, сидел на этом диване и смотрел телевизор, ходил по комнатам, заглядывал в холодильник, включал кордуловский ноутбук, хотя вход в него всё равно засекречен, примерял своё тело на нашей семейной кровати, а, может, и заходил в комнату принцессы, и мало ли чем там мог заняться этот извращенец…
Сука! Сука, я убью тебя! Я припомню тебе, нашу интересную игру на школьном заднем дворе! Я покажу тебе кое-что… Я покажу тебе, какой я с-ссыкун! И отрезать я буду теперь не пуговицы от твоего пальто!
Но почему я решил, что тот поруганный пацанёнок из раннего детства и есть мой злосчастный задрот? Потому что задрот напомнил мне об этом во сне? А следует ли воспринимать услышанное во сне за истину? Это похоже на сумасшествие, но нет, тут всё не так просто. Возможно подсознание, у которого память гораздо крепче, сказало об этом мне на том языке, на котором подсознанию удобно связываться с осознаваемой стороной сознания. По каким-то приметам, сохранившимся за сорок лет жизни, в подсознании активировался механизм по опознанию личности, и оно узнало в задроте давно забытое лицо.
Или это совесть проснулась и напоминает мне о минувшем грехе, или может строгий рассудок, привыкший к рациональному мышлению, автоматом ищет естественное оправдание за полученное оскорбление, и причину привязывает к прошлому? Ведь вселенская справедливость говорит, что не может человек издеваться над другим человеком просто так. Эти издевательства – кара за содеянные некогда проступки. Карма.
Узнать то, что поруганный мальчик из прошлого и есть нынешний задрот, можно только одним путём – отыскать того пацана. Но как? Позвонить в свою бывшую школу и расспросить об именах учеников из класса с намёком, например, о встрече сорок лет спустя? А тут даже вспомнилось, что буквально неделю назад бывшая одноклассница, Сильвия, прислала ему в личку на Фейсбуке сообщение, где предложила организовать такую вот встречу. Вьёрк совсем забыл про это сообщение. Подобное его ничуть не заинтересовало. Такие нелепые желания могут прийти в голову только девчонкам, которым более нечем заняться, но зато маниакально тянет выставить в инстаграм новенькие фото, как свидетельства их, якобы, бурной деятельности, а на самом деле полюбопытствовать, что из кого получилось? К примеру, поглумиться над красавчиком Мишелем, по котороу томно воздыхал почти весь класс девчонок, а сейчас превратившегося в тучного и лысого семьянина; или, по старой зависти, перемыть косточки красавице Веронике – разгульной матери-одиночке, живущей на государственном пособии с пятью сосунками за юбкой, каждый из которых от отдельного папаши.