Для маленькой принцессы её беспечный мир был разрушен, переломан, как и этот телевизор. В её едва начинающую жизнь врезались страх и суета.
Судя по всему, Кордула уже отмыла лицо от крови и разносила сверху по комнате резкий топот, вероятно шныряла туда-сюда, собирая вещи. Вьёрк не сомневался – она намерена съехать.
Кордула разговаривала по телефону. Сначала Вьёрк решил, что она вызывает полицию, но потом по обрывкам фраз он понял, что звонит она своей мамаше.
- … я сейчас еду в больницу. Этот чёртов хрен сломал мне нос… Нет… Да, я пакую чемодан. Я не хочу сюда возвращаться, я не хочу больше его видеть…
Всё - семья загублена.
Кордула ни за что не простит ему этого удара, не простит поломанного носа. Она злопамятна и слишком независима. Вьёрк ей больше не нужен. После всего, что произошло, - это точно. Она подаст на развод. А это значит, что Вьёрк останется ни с чем. Кордула переедет к родителям. А дом придётся продать, потому что стоимость по закону разделится пополам. Если дом уступить Кордуле, то она со своей полу днёвкой будет не в состоянии выплачивать Вьёрку его половину долга, а работать на полную ставку она не пойдёт; ей за дочерью ухаживать надо. А сохрани Вьёрк дом за собой, то и он не потянет выплачивать одновременно и долг, и алименты за дочь. А тут наверняка закон присудит ему ещё и покрывать социальное пособие бывшей жены, если та окажется достаточно хитра, чтобы бросить работу под предлогом воспитания дочери. Она же мать-одиночка, ей можно. А хитрости Кордуле не занимать. Это значит, что Вьёрк останется полностью без имущества.
Теоретически, дом даже продавать не нужно, а можно сразу всё отдать жене и идти ночевать в картонную коробку.
Вот так, Вьёрк, на остаток жизни ты превращаешься в бомжа.
Вьёрк в совершенной апатии подумал об этом его грядущем будущем, без ужаса, без сожаления.
Ей достанется всё, будет жить, как и раньше. Даже, может, заведёт себе любовника. Она страшная, конечно, не то, что в молодости, плоскогрудая, но и на таких охотники найдутся.
Самое ужасное, что она будет заставлять дочь своего нового хахаля называть папой. Я ведь знаю Кордулу, она будет настаивать на этом, подстёгивая угрозами и наказаниями.
А мне позволят видеть ребёнка лишь по субботам, только раз в неделю, если вообще позволят. Ведь эта сучка будет от суда добиваться, что я-де опасный, буйный, что меня в психушку упечь следует.
Она всю жизнь сосала у меня кровь и будет жить дальше, как ни в чём не бывало, и как не странно, продолжит дальше сосать мою кровь. Какая-то вечная пиявка. Господи, сколько же она уже насосалась? Вон на полу на кухне целое озеро разбрызгала ни своей, а моей крови, и это лишь малая толика того, что в ней скопилось. Что в ней должно было скопиться за двадцать лет непрерывного сосания.
А ведь я любил её когда-то…
Любил ли? Что ты несёшь Вьёрк? Признайся же наконец, признайся самому себе, что не было никакой любви? Была влюблённость, было желание секса, а ещё была необходимость создать семью. Всего-то это, необходимость создать семью, многим портит жизнь. А ведь ещё перед свадьбой я уже подумывал о том, что мы на самом деле не созданы друг для друга. Но семью надо было создавать. Вот это здравое «надо», вопреки требованию природы, не сможет стать тем связывающим раствором, который обещает держать вместе столь разных людей. Никогда не сможет. Природа, упрямым ростком, всё равно пустит корни, пробурится через этот требовательный раствор и развалит его всё равно.
Возможно, где-то на планете ходит моя настоящая половина, но я уже никогда её не встречу – время упущено. Господи, а ведь я так долго знал Кордулу, что и не мог более себе представить какую-либо другую женщину на её месте. Но Кордула стала мне чужим человеком. Хотя нет, она уже давно была мне чужим человеком, а точнее, она всегда была для меня чужой, с самого начала, как в пещере у пещерных людей – просто жили вместе, вместе родили дочь, а больше ничего не связывало.
Но то, что она уйдёт и заберёт у меня всё – это не справедливо. За одно то обстоятельство, что она заберёт у меня дочь, не я, а она мне должна платить алименты. Как мне жить теперь без моего ребёнка, как мне жить без моей девочки?
Вьёрк поднялся и шаркающей, уже стариковской походкой, словно за пару десятков минут Вьёрк успел постареть на несколько десятков лет, он отправился на кухню. Там, он переступил через кровавую лужу и из висячего настенного шкафчика достал большую пластмассовую коробку, в которой семья Флюме хранила медикаменты. Оттуда он выудил упаковку ибупрофена и запил таблетку. По крайней мере с беспокойным опарышом в голове Вьёрк уже принял меры борьбы.