Совершенное преступление надо планировать заранее, долго, досконально, как в шахматах, продумать все возможные варианты. Для этого понадобятся месяцы, если не годы.
Но убить её надо.
Нельзя тянуть. Это следует сделать прямо сейчас, пока она рядом, пока есть желание, пока есть знание о том, что это следует сделать. Потом струшу. Потом кишка будет тонка.
Дочь жалко. Дочь будет жить со страшной памятью. С памятью о том, что папа убил маму. Как она справится с такой памятью? И справится ли вообще? Тёща наверняка возьмёт её под опеку, и эта стерва вырастит из дочери вторую Кордулу, чтобы потом следующий свихнувшийся мужик зарезал её?
Даже если суд посчитает, что убийство было совершено под давлением аффекта и выдаст это за смягчающее обстоятельство и мне дадут, вместо пятнадцати, восемь лет, то выйдя на свободу, дочь всё равно будет избегать контакта со мной. Она до конца жизни будет ненавидеть меня. Кто я буду после тюрьмы? Больным стариком, бомжом, без жилья и работы. И в презрении от самого родного для меня человека. Зачем мне такая жизнь…
Допустим, я убью Кордулу и оставлю её гнить в спальне. Потом я заманиваю Люпиена в дом и убиваю его тоже. Потом можно и собственную шею в петлю. Но что всё это время будет делать дочь? Запереть её в подвале, и далее оставить её жить с неизлечимой травмой? Это будет не жизнь больше, это будет страдание.
Я не могу оставить дочь жить с такой травмой. Я должен взять дочь с собой.
Я… задушу её.
Она ничего не почувствует. Я постараюсь сделать это так, чтобы она ничего не почувствовала. И не испугалась. Я сделаю вид, что вызову скорую помощь и маму сейчас спасут, она маленькая, ей всего девять лет - она поверит. А я… Я в последний раз в жизни прижму её к себе, последний раз в жизни буду гладить её маленькую головку, последний раз буду утешать её, последний раз вспомним какую-нибудь сказку, вспомним забавные истории из нашей жизни, когда мир ещё был прекрасен и будущее не сулило ничего плохого. Может я спрошу её о том, как идут дела в школе, и успевает ли она по математике? Были ли у неё на выходные какие-то планы с подружками? Если нет, то я пообещаю ей сводить её в зоопарк. Это отвлечёт её. Тут главное нельзя затягивать надолго, иначе я…
Иначе я передумаю…
А потом я сожму руки на её шейке…
Вьёрк заплакал.
Я быстро всё сделаю. Она умрёт сразу и ничего не заметит.
И после я расправлюсь с собой. Ценою своей жизни и жизни дочери я отомщу им всем.
Вьёрк открыл ящик и схватил нож, длинный, но не разделочный, а тот, с которым они обычно нарезали хлеб. Вьёрк решительно направился на второй этаж.
Вот так и случаются семейные убийства. Из-за свихнувшихся жён, которые годами сосут кровь из своих мужей. Она считает меня ссыкуном? Хорошо! Я покажу ей кое-что… Я покажу ей, какой я ссыкун!
Если я этого не сделаю, то мне останутся или суицид, или жизнь всеми брошенного разорённого человека. Мне достанется боль.
А дочка?
Она не умрёт совсем. Её ролики будут жить на ю-тубе. Их будут смотреть люди, и там… моя принцесса будет жить вечно…
Вьёрк вошёл в комнату, но остановился в пороге, замешкал, оставляя Кордуле последний шанс.
Жена выбирала свои вещи из шкафа, кидала их кучей в лежащий на постели раскрытый походный чемодан. Её лицо налилось кровью, как после инсульта, и особенным контрастом на этом пунцовом леце выделялся нос, распухший, бордовый, напряжённый, словно изготовившийся к извержению вулкан. Вьёрк не мог не смотреть на её нос, не мог оторвать взгляд от своей непоправимой ошибки, надеясь высмотреть на нём хоть какие-нибудь приметы, успокоить себя, что может быть всё не так страшно.
Дочь плакала по другую сторону кровати.
Слёзы текли и у Вьёрка. Он не мог контролировать их. Что же ты делаешь, Кордула? Ну, что же ты делаешь? Пойми, что я не хочу убивать! Видит Бог, я не хочу убивать вас. Я лишь хочу, чтобы всё стало, как прежде, как раньше, когда принцесса только родилась, и мы ходили гулять с коляской, мы менялись по ночам, чтобы качать её, мы кормили её с ложечки на детском стульчике и смеялись, когда она забавно ползала по полу…
Я только хочу вернуть наше утраченное прошлое…
Вьёрк обтёр свои глаза от слёз.
- Послушай Кордула… - и Вьёрк заметил, как сильно сбился у него голос, и в голосе заныли отчаяние, и надежда. – Я не хотел так… с тобою. Нервы у меня не выдержали. Ты должна понять… В последнее время нервы у меня барахлят. Меня преследует ненормальный, взбесил меня… Полиция эта тоже тупит… И ты… Я же надеялся, что ты на моей стороне, что мы одна семья, будем поддерживать друг друга. А ты… Ты только больше подливала масла в огонь. Вот я и сорвался.