Не глядя, Вьёрк схватил первую же коробку. Коробка оказалась на удивление лёгкой. С ней направился Вьёрк в сад.
Близился вечер. На улице стало пасмурно, налетели тучи. Гроза приближается. Скоро пойдёт дождь, не дождь – ливень. Надо торопиться с этим костром, торопиться, иначе не будет праздника.
Вьёрк выбрал место прям на гладком ковре коротко стриженной травы. Вьёрк всегда следил за травой, периодически поливал её. Не смотря на долгую жару, трава удалась, лужайка была сочной и аккуратной, как на футбольном поле. Теперь это место под костром выгорит, превратится в залысину, ну и похер с ней! Вьёрк вытряс из коробки содержимое. Действительно – тряпки. Чьи? Его? Кордулы? – не важно. Он смял и саму коробку, бросил сверху. Пошёл за следующей.
В следующей оказались документы. На кучу тряпья вывалились жёсткие папки, посыпались стопки бумаг. Когда Вьёрк вернулся с третьей коробкой, он заметил, что ветер разнёс по саду бумажки, прибил к кустам живой изгороди, зашвыривал их за соседский забор. Нет, так не пойдёт. Сжигать надо всё сразу в коробках. Поэтому очередную коробку он поставил на кучу будущего костра, прижал бумагу. Что в коробке? – похер. Раз в подвале, значит, - не нужно, пусть к чёрту горит!
Вьёрк притащил ещё три коробки и посчитал, что для первого раза этого будет достаточно.
В сарайчике, где он хранил газонокосилку, инструменты для сада, и большую грильницу для пикников, Вьёрк прихватил банку с керосином и зажигалку. Он облил керосином и коробку, и тряпьё, поднёс огонёк. Пламя ухватилось сразу, ветер начал раздувать его. Через мгновение куча из тряпья и бумаги запылала славно. Картон на коробке прогорел и из него в огонь вывалилось содержимое, очередная одёжа, кажется детская. Вьёрк смотрел на пламя с наслаждением, смотрел, как сгорает его прошлое, чувствовал, как выгорает в душе мусор, как опустошается душа и Вьёрк принимал эту метаморфозу. Ему от этого становилось хорошо.
Он открыл следующую коробку, там оказались старые альбомы со старыми фотографиями. Вьёрк вынул верхний альбом и раскрыл его. Запечатлённые моменты жизни двух прошлых десятилетий: они с Кордулой в отпуске на море, они с Кордулой на лыжах в горах Зёлдена, на пикнике, у кого-то на дне рожденья, на Новый Год – десятки, сотни фотографий, сделанных на память, но ни разу более не пролистанных, не просмотренных. За два десятка лет эти моменты не захотелось вспомнить, не захочется их вспоминать и впредь. Это пустое прошлое, никчёмное прошлое, прошлое, по которому не хочется тосковать. И Кордула… На фотографиях она ещё молода, но и тут Вьёрк к ней ничего не почувствовал, никакой любви, никакой ностальгии. Вьёрк вырывал фотографии из альбома и по одной швырял их в огонь, но отрываемые из жизни моменты не вызывали в нём никаких, эмоций, никакой боли, этот процесс наскучил Вьёрку, и он просто поставил в костёр всю коробку.
В следующей оказались игрушки дочери: куклы Барби, пластмассовая посудка, плюшевые зверюшки. У них с Кордулой уже никогда не будет второго ребёнка. Никогда. Мечта, которую откладывали на потом, а потом решили, что жизнь удобна без новых детей, что не хочется больше невысыпаться по ночам, что не хочется нянчиться и менять памперсы, не хочется готовить кашки и трястись каждый раз от подскочившей высокой температуры. Они променяли родительское счастье на удобство жизни, а удобство жизни не принесло счастья.
Вьёрк растеребил подгорающие альбомы и всунул в костёр коробку с игрушками, когда заметил из общей кучи выглядывающую знакомую плюшевую лапку. Вьёрк потянул за неё и выудил обезьянку. Эту обезьянку Вьёрк подарил принцессе, когда ей исполнился годик. Вьёрк полагал, что такие игрушки девочки хранят долго, они прижимают их к груди, когда на душе плохо и хочется с кем-то разделить грусть, они кладут их рядышком с собой в постель, кладут до того дня, пока место игрушки не займёт мужчина. Эта обезьянка проспала с принцессой рядом четыре года, на большее её не хватило. Её снесли в подвал. Она не пригодилась на всё детство, с ней не захотелось делить грусть.
Вьёрк прижался к плюшевой обезьянке. Его подарок стал ненужным, как и он сам.
Костёр расползся вширь, пламя уже лизало пластмассовые игрушки, и те плавились, растекались. Волосы у Барби вспыхнули, как спичка, её голова смялась в безобразную гримасу, зачадила чёрным дымом. Ветер подхватывал горящие фотографии, уносил тлеющие ошмётки. Вьёрк заплакал, прижимая обезьянку, единственное, что ему было жалко из всего его исчезающего прошлого.