Дуайт больше не смотрел на Опал. Он уставился на Лию, все так же раскрыв рот, словно рыба. Лицо у него было даже бледнее обычного, если такое вообще возможно.
— Я не влюблена в Дуайта, — сказала Лия.
Слова ее прозвучали гораздо холоднее, чем она намеревалась. Презрительно. Будто все происходящее было какой-то детской глупостью. Она всегда так говорила — вероятно, поэтому у нее и не было друзей.
Опал резко развернулась к Лии.
— Конечно, влюблена, — сказала она весело и поглядела на прочих мальчишек и девчонок, которым полагалось подтвердить ее слова. — Мы все видели, как ты на него пялишься. Ну, дорогуша, не разочаровывай нас.
Ее группа поддержки согласно кивала, хихикая и ерзая на стульях. Опал снова повернулась к Лии.
— Ну и вообще, после смерти твоего недосотенного брата тебе явно нужна поддержка.
Дуайт не шевелился. Опал схватила его за руку. Парень послушно встал на ноги и позволил подтащить себя к Лии, будто скотину на ферме. Зрители разразились криками. Дуайт еще никогда не слышал от одноклассников таких приветственных воплей — во всяком случае, когда дело касалось его. Ради него так радостно не вопили.
Они встали перед Лией. Дуайт уставился туда, где на ее плечо падали густые волосы. Он стоял так близко, что чувствовал ее запах.
— Ты что, так и будешь стоять? — прошипела Опал.
Дуайт послушно наклонился вперед, поближе к гладкой щеке Лии, и вытянул губы трубочкой, как показывают в кино. Глаза он закрыл — может, дожидался, что коснется ее щеки и все вокруг закричат и зааплодируют, а Лия крепко его обнимет?
Но губы Дуайта так и не дотронулись до ее теплой кожи — Лия врезала ему со всей силы. И класс заполнил звук удара.
Он напомнил Лии про ледоход на весенней реке, который она как-то раз видела: огромные льдины отрывались от основного массива, и течение уносило их прочь. А потом Дуайт падал назад, на спину, путаясь ногами в металлических ножках стульев и локтем врезаясь в доски пола. И вот он растянулся на полу, а по его лицу течет что-то влажное и горячее.
Лия стояла над поверженным парнем, медленно разжимая кулак. Мир, казалось, замедлил движение, пытаясь прорваться к ней сквозь защитное стекло, втянуть ее в эту выдуманную вселенную, где дразнятся одноклассники, а бледный, как мел, парень, пахнущий чем-то кислым, жарко дышит ей в лицо. Внутри Лии всегда тлел огонек гнева, то и дело грозивший разгореться всерьез, но сейчас он пламенел вовсю, наполняя ее жаром.
И внезапно Лии стало недостаточно того, что враг повержен и губы у него разбиты до крови. Она навалилась сверху, одной рукой вцепилась в тощее плечо, а другую сжала в кулак и врезала по прямому веснушчатому носу. Она словно видела внутри него скелет, тоненькие косточки, сцепленные между собой, конструкцию настолько безупречную, что ее это бесило. Она ударила еще раз, потом еще и еще…
Только когда учителя наконец оттащили Лию, в ее уши прорвался визг и плач одноклассников, она почувствовала, что костяшки пальцев у нее скользкие от крови, а на коленях синяки.
Ее уводили из класса, и мальчишки и девчонки шарахались в стороны. Некоторые плакали. Кое-кто сидел за партами, застыв в безмолвном испуге. Никто не посмел встретиться с Лией взглядом — никто, кроме Опал, которая успела занять свое место и теперь, казалось, просто спокойно ждала начала урока. Опал смотрела Лии прямо в лицо и в уголках ее губ пряталась довольная усмешка, словно она наконец получила подтверждение, которого давно ждала. Словно она всегда знала.
Неприятность — так это назвала Лиина мать. По Уджу сложно было догадаться, насколько она сильна. Это от матери Лии достались поджарая фигура, узкие плечи и мягкие грустные глаза. Уджу ходила легко, словно ступала по битому стеклу или по воде, все ее движения всегда были размеренными и осторожными. Она казалась очень хрупкой, особенно когда стояла рядом со своим мощным мужем.
Но когда Уджу говорила, игнорировать ее не удавалось никому: окружающие смотрели на нее и слушали ее. Она зачаровывала слушателей. Наверное, все дело было в ее голосе. Напевный и низкий — куда ниже, чем можно было ожидать, — этот голос заставлял мир подчиняться воле Уджу. Голос позволял ей вкладывать в слова тот смысл, который она хотела донести. Поэтому, когда Уджу говорила про неприятность, пробираясь через слоги этого слова, как через полосу препятствий, слушатели неизбежно понимали, что неприятность приключилась именно с бедной малышкой Лией.
Уджу не занимала должности в Министерстве, но ее позиция — старший вице-президент в «Глобал Талант», агентстве по персоналу, которое являлось одним из немногих постоянных партнеров Министерства, — считалась немногим хуже (Лиина мать так это произносила, что «немногим хуже» автоматически превращалось в «намного лучше»).
Только много лет спустя Лия догадалась, что именно из-за истории с Дуайтом у них дома регулярно стали проводиться званые обеды и шикарные вечеринки. Как Уджу удалось в конце концов добиться своего, Лия не знала, но, так или иначе, важные лица из Министерства согласились, что не стоит заносить неприятность в Лиино личное дело.
На обследованиях Лия все объясняла, как надо. Ничего сложного в этом не было. Мать проговорила с ней все основные моменты. И Лия снова и снова рассказывала, как все было, повторяя свою историю во множестве разных сверкающих металлом кабинетов, где на стенах висели одинаковые официальные плакаты Министерства и на столах лежали стопки одинаковых буклетов. Лица врачей в этих кабинетах слились для нее в единое доброжелательно-заботливое пятно. Лия твердила им о том, как над ней издевались в школе. Как она чувствовала себя в ловушке, как боялась, как ощущала тревогу. Вспоминала о смерти брата, говорила о том, что до сих пор просыпается по ночам и зовет его, а потом понимает, что его больше нет.
Получив массу предупреждений от матери, Лия думала, что ее будут допрашивать суровые дамы в кабинетах без окон и с голыми стенами. Но врачи, с которыми она разговаривала, чаще всего были веселыми кудрявыми молодыми людьми с яркими глазами, беседовавшими с Лией в уютных комнатах, уставленных книжными стеллажами и множеством растений в горшках. Они слушали Лию очень внимательно, словно в жизни ничего интереснее им не рассказывали, а иногда даже записывали старомодными шариковыми ручками что-нибудь особенно значимое из ее слов. Они выдвигали для нее стул, когда она входила в комнату, интересовались, как дела у ее матери и у ее золотой рыбки, угощали ее жасминовым зеленым чаем.
Реактивный эксплозивный эпизод — таков был итог многих месяцев диагностических обследований. Услышав это, Уджу молитвенно сложила ладони и поглядела ввысь, будто благодарила какое-то высшее божество, в существование которого не верила.
— Болезнь класса С, — объяснила Лии мать уже обычным тоном — все прошло по плану. — То есть случайный эпизод, не хроническое заболевание и, слава богу, не генетическое. Это лечится и, что самое важное, не повлияет на твое личное дело.
— Долго ж они думали, — отозвался Кайто с кушетки. — Лия побила мальчишку, который пытался ее полапать, тоже мне проблема. Неудачно вышло, что он так сильно ударился головой об пол, но я все равно считаю, что она была в своем праве.
— Из-за Лии мальчик попал в больницу, — раздраженно сказала Уджу. — Серьезная травма головы, переломы, пластическая хирургия. Ему уже в одиннадцать лет понадобятся пересадки. Он в коме, есть вероятность, что мозг умер. Твоей дочери могли предъявить гораздо более серьезные обвинения, могли счесть… антисанкционной. Я не понимаю, как ты можешь считать все это ерундой!
Антисанкционной. Лия повторила про себя непривычное слово. До сих пор оно встречалось ей только в разговорах украдкой, шепотом, или в утренних ток-шоу, где женщины в строгих костюмах вроде тех, что носила Уджу, обсуждали рост антисанкционного поведения. Это было серьезное взрослое слово, и оно Лию пугало. Антисанкционно, антисанкционно, антисанкционно. Она уловила то, чего Уджу не сказала, поняла, что могло бы случиться, если бы не связи матери, если бы не вдумчивая подготовка перед диагностикой. Лия не могла избавиться от мрачной картины альтернативного будущего, тень которой застряла у нее в воображении.