Весь следующий год врачи наблюдали за ней, чтобы подтвердить диагноз. За это время Лия спрятала воспоминание о зловещих словах матери поглубже, забыла о ее осторожном оптимизме и переписала собственную историю. Во всем виноваты одноклассники — Лия повторяла это так часто, что сама поверила. Все дело в их жестокости, невежестве и бездумном поведении. Она просто отбивалась, как пойманное в ловушку животное. Иногда, правда, в памяти всплывал пушистый белый кролик со шкуркой мягче воздуха… Но нет, с ней все в порядке, абсолютно все в порядке.
Казалось, все улажено — Уджу заставила проблему исчезнуть. Но однажды вечером, когда Лия с родителями сидела за обеденным столом и пила свою порцию «Нутрипака», мать сказала, что Лии следует навестить Дуайта в больнице. Прошло шесть месяцев, его состояние стабилизировалось, но он все еще в коме.
Лия замерла, руки у нее похолодели. Перед глазами встало лицо Дуайта, бледное, в пятнах крови, со сломанным носом. Видеть его снова ей совсем не хотелось.
— Будет хорошо, если ты ему что-нибудь принесешь. Например, красивую корзину с фруктами. Что-то, что можно оставить в палате, — объясняла тем временем Уджу.
— Мы что, еще не покончили с этим дурацким пиар-шоу? — поинтересовался Кайто. Он ел «Нутрипак» ложкой из тарелки. С тех пор, как случилась неприятность, отец старался с матерью не ругаться — наверное, все дело было в том, что Лия сорвалась в том числе и из-за «дисфункциональной семейной обстановки», как это назвали врачи. Но пить «Нутрипак» через прилагающуюся к нему соломинку Кайто все равно отказывался — говорил, что чувствует себя как маленький ребенок, пьющий сок из коробочки. Уж извините, он предпочитает пользоваться столовыми приборами как нормальный взрослый человек.
— Это поможет делу, — заметила Уджу холодно. — Не забывай, диагноз у Лии условный и за ней до сих пор наблюдают.
— Диагноз был и остается дурацким, и я не понимаю, зачем…
— Я пойду, — сказала Лия, прервав отца. — Я хочу сходить в больницу, — соврала она, сглотнув.
Кайто посмотрел на нее.
— Уверена? Не давай им заставить тебя плясать под их дудку, вот что главное. Тебе никому ничего не надо доказывать.
Но только последние несколько месяцев наглядно показали Лии, что отец ошибается. После неприятности ей пришлось доказывать свое психическое здоровье всем подряд, и еще долго придется его доказывать.
— Я знаю, — ответила Лия. — Просто я правда хочу пойти. Хочу повидать его… Дуайта. — Ее замутило, когда она произнесла имя парня.
Отец внимательно посмотрел на Лию. Ей казалось, он видит ее насквозь.
— Ну ладно, — уступил Кайто. — Я пойду с тобой. Можем завтра утром сходить.
— Чудесно, — кивнула Уджу.
Корзину с фруктами они забыли дома, поэтому купили в больнице огромный букет лилий. Лилии были белые и словно восковые — «чтобы показать, что мы пришли с миром», как весело заметил Кайто, — и только на язычках у них виднелась ярко-желтая пыльца. Красивый и экстравагантный букет, правда, чувствовалось что-то агрессивное в его душном запахе. Лии он не нравился, но поскольку альтернативой являлся букетик увядающих роз, они выбрали лилии.
В больнице Лия бывала — навещала Сэмюэла незадолго до его смерти, — и потому ее не удивило, что заведение это не похоже на клиники обслуживания, куда она обычно ходила, и резкий свет и запах лекарств ее не напугали. Это была самая большая больница в Центральных округах, с самой лучшей репутацией, и неудивительно, что родители Дуайта поместили его сюда, точно так же, как родители Лии много лет назад положили сюда Сэмюэла.
Семь лет прошло. Лия все еще помнила, где находится кафетерий и что двери туалета открываются наружу, а не внутрь. Она разглядывала лица мужчин и женщин в белых халатах, спешивших мимо нее по коридорам, и гадала, узнает ли врача, которая лечила Сэмюэла, если вдруг ее встретит. Но Дуайт лежал в другом крыле огромной больницы. Сверившись с ярко раскрашенной картой, Кайто и Лия пошли к лифту, который должен был доставить их в нужную палату.
Цветы несла Лия. Букет был размером с половину ее самой, и когда она держала его в руках, он возвышался у нее над головой. Незнакомые люди в коридорах, останавливаясь, улыбались ей и ласково интересовались: «Ты пришла кого-то навестить?» Лия кивала, растягивая губы в ответной улыбке, но ладони у нее мерзли и потели, а руки устали от веса букета. Она решила, что донесет его сама, и не собиралась просить отца о помощи. Про себя Лия думала, что не заслуживает доброты незнакомцев. Если б они знали, почему она сюда пришла и что натворила, никто в коридорах не стал бы ей улыбаться.
Она антисанкционная.
Может, Уджу все и уладила, а доктора поверили, но Лия знала, что именно она чувствовала, когда толкнула парня и услышала, как тот стукнулся головой о твердый пол, когда сломала ему нос. Она все равно не остановилась. Только она одна знала, что внутри нее всегда тлеет крошечный огонек, который в любую минуту может вспыхнуть и сжечь, изуродовать все вокруг. Только она одна знала, что это чувство не исчезло после того, как она избила Дуайта, а стало только сильнее.
Они приехали на двенадцатый этаж, и лифт открылся.
— Мы на месте! — бодро заявил Кайто.
Сегодня он был непривычно позитивен, и Лия осознавала, что все это ради нее. Отец всегда прекрасно понимал ее чувства и сейчас наверняка видел, как ей тяжело. Но и Лия тоже его всегда понимала, поэтому наигранная бодрость Кайто не очень-то поднимала ей настроение.
Дуайт лежал в палате 1212. Они с отцом шли по коридору, и Лия отсчитывала номера палат. Вокруг было полно народу, бегали туда-сюда медсестры с планшетами, вдоль стен стояли посетители с напитками в пластиковых стаканчиках. Кайто и Лия ничем от них не отличались — просто отец и дочь с букетом. Пришли навестить родственника или друга. Кто бы мог подумать, что Лия преступница, что пришли они сюда из-за нее? Что кулачок, который сейчас сжимает мокрые стебли белых лилий, врезался в бледное лицо Дуайта? Что маленькие детские ножки в чистеньких кроссовках продолжали пинать Дуайта по ребрам, даже когда Лию от него оттаскивали? Кто знал, что Дуайт ни в чем не виноват, что он просто безобидная случайная жертва?
1202, 1204, 1206, 1208, 1210. И вот они пришли. И остановились у палаты Дуайта.
Кайто присел на корточки и взглянул Лии прямо в глаза.
— Мы все еще можем пойти домой, — сказал он. — Оставим цветы у медсестры. Тебе необязательно заходить внутрь, если ты не хочешь.
Знал ли он, что произойдет? Может, что-то предчувствовал, предвидел, прочел по Лииным глазам? Она покачала головой — ей хотелось многое объяснить, но как это сделать, было непонятно. Лия посмотрела на отца, в его родное встревоженное лицо — ее глазам стало больно от света ламп в коридоре — и внезапно почувствовала себя ужасно одинокой. Она не знала, как рассказать Кайто о тлеющей в ней тяге к насилию, о том, как иногда это чувство вырывается наружу, причем поддаться ему очень легко и приятно — бедняга Дуайт! — но потом становится ужасно стыдно. Антисанкционно.
Лия собрала волю в кулак и открыла дверь в палату. Сейчас она зайдет, посмотрит Дуайту в глаза, извинится и оставит цветы у постели.
Но в глаза Дуайту было не посмотреть — все его лицо скрывали бинты. Из его рта торчала большая пластиковая трубка, из носа — две поменьше. Он был раздет до пояса, местами перебинтован, а местами к его обнаженной коже были прикреплены крошечные проводки. Хуже всего обстояло дело с руками: все в синяках, и на каждой — по семь разных капельниц, ведущих к пакетикам бесцветной жидкости, развешанным вокруг постели.
Кайто охнул.
Ему уже в одиннадцать лет понадобятся импланты. Есть вероятность, что мозг умер.
Кайто потер переносицу и зажмурил глаза, словно считал про себя до десяти. Когда он снова открыл глаза, слез в них не было, была только решимость.