— От солнца.
— Залить ее нельзя?
— Нет.
Никита опять глубоко вздохнул. Отец дал ему большую конфету в цветистой бумажке. Он сразу повеселел и сказал бабушке Анфии:
— Фартовый мне тятька попался. Гляди, опять какая конфетина мне отломилась.
Безуглый поцеловал сына в голову, попросил его сходить в сельсовет за председателем и дежурным исполнителем. Никита зажал в кулаке сладкую драгоценность и выбежал на улицу. Отец услышал, как зашлепали по пыльной дороге босые ноги сына. Он, конечно, пустился бегом.
Коммунист достал бумагу и сел писать заявление уполномоченному ОГПУ в Марьяновском руднике.
«Мною по рассеянности оставлена фуражка в доме кулака Агапова Поликарпа Петровича, у которого я ночевал».
Безуглый сам не знал, почему он уехал с заимки с непокрытой головой. Не то стыдно было, что заснул на крыльце, не то не хотелось еще раз встречаться с Поликарпом Петровичем.
«Названный Агапов использует названную фуражку как средство моей дискредитации и распространяет ложные сведения о моем социальном происхождении».
Коммунист перечитал написанное, зачеркнул слово «названную».
«Кулак Агапов — враг советской власти, в чем мне сам признался с полной откровенностью. Считая Агапова элементом социально опасным, прошу арестовать его и привлечь к ответственности за контрреволюционную пропаганду и подрыв хлебозаготовок».
Конверт Безуглый прошил ниткой и залепил сургучом.
Андрон встал с дороги, погрозил кулаком спине Безуглого. Дома он сунул за пазуху фуражку коммуниста и немедленно отправился к Игонину. Гости не расходились. Бабы затянули протяжную и печальную песню.
Секретарь ячейки удивился приходу Морева, во все время разговора с ним был сух и насторожен. Андрон начал издалека.
— Вам известно, Фома Иванович, что с товарищем Безуглым у нас знакомство и дружба давнишние?
— Знакомы с ним вы с двадцать первого года, знаю. Насчет дружбы ничего не слыхал. У коммуниста с кулаком, по-моему, она быть не может.
— Восподи, ужели вы меня, Фома Иваныч, признаете за кулака?
Игонин, подражая Мореву, пропел елейным голосом:
— Ужели нет, Андрон Агатимович?
— Да вы спросите любого бедняка в Белых Ключах, ковда я кого изобидел? Ивану Федоровичу жизню спас. Грамоты почетные имею от земельных органов. Отроду против советской власти слова не вымолвил.
— Рассказывайте, зачем пришли?
Морев закрыл рот бородой.
— Не вышло бы подрыву партии от Ивана Федоровича. Верный человек говорил, что фамелия у него смененная, родом он как бы из помещиков.
Игонин зло сдвинул брови.
— Давно ли вы сохнуть стали по партийным делам?
— Я завсегда, Фома Иванович, душою болею за всю нашу дорогую революцию, опасаюсь, обвострения не получилось бы в крестьянстве.
— Вот бы вам, кулакам, радость была.
Морев сделал обиженное лицо, вынул из-за пазухи фуражку Безуглого.
— Не со сплетнями бабьими пришел я к зам, Фома Иванович.
Он положил фуражку на стол.
— Ошибся Иван Федорович у Агапова в гостях, лишнего малость выпил. Нетрезвый и уехал, кепочку даже оставил.
Игонин недоверчиво оглядывал Морева.
— Оно, слов нет, один бог без греха, с кем не случается. Однако если партия тебя послала на такое восударственное дело, держись крепко за генеральную линию. — Морев прижал руку к сердцу. — Спасибо скажите мне, что кепочку я прибрал и человеку, который ее привез, строго-настрого наказал, чтобы никому ни боже мой. Я ведь понимаю — один коммунист проштрафился, а на всю партию пятно.
— Зачем же вы мне его фуражку принесли? Друга своего вздумали топить?..
Морев, как на молитве, завел глаза под лоб.
— Восподи, да для партии, советской власти я не то друга, отца родного не помилую. Вам, Фома Иваныч, как первому лицу в нашем селе, одному и заявляю, от вас секретов никаких быть не должно.
Игонин больше не мог слушать кержака. Он закричал, не помня себя от злобы:
— Катись от меня к чертовой бабушке!
Морев поспешно вышел. На лице у него были гордость и смирение.
— Мер если не примете, до Москвы дойду.
Игонин подбежал к нему, схватил за шиворот и вытолкнул на улицу.
Андрон вернулся злой. Гости пели про горькую траву.
Фис Канатич сунулся голой рожей к уху. Андрон отвернулся и громко сказал:
— Не спрашивай.
Он стукнул кулаком по столу:
— Ворон ворону глаз не выклюет.
Фис Канатич еле держался на ногах. Чтобы не упасть, обнял правой рукой хозяина, левой полез ему в бороду, задребезжал тончайшей фистулой:
Под окнами мычали коровы. Они возвращались с пастбища.
Андрон усадил старика на лавку, высвободил бороду. Лепестинья Филимоновна подала ему большой ковш медовухи. Хозяин выпил, обсосал усы и заорал:
— Лепестинья, лезь в голобец, цеди медовуху в ведра, выноси на двор! Желаю угостить в остатный раз всю свою скотину!
Гости от смеха закланялись, замотались пестрой травой по ветру.
— Жеребцу тащи катанки! Пущай Воронко в обутках по селу погуляет!
Безуглый услышал скрип ступенек крыльца, посмотрел на дверь. Он ждал людей из сельсовета, чтобы идти с ними к Мореву. В комнату вошла Меримея. Девушка тяжело дышала, глаза у нее были темны и неспокойны. Она быстро подошла к Безуглому и выпалила:
— Мы надумали сказать вам про хлеб. Морев его распрятал по разным местам.
— Кто это «мы»?
Меримея заметно порозовела:
— Мы с Тяной.
— Он чего с отцом не поделил?
Румянец неудержимо расплывался по щекам девушки:
— Он давно привержен к советской власти. Ему отец сколь разов говорил: «Тяночка, не в ту сторону тянешь».
Меримея рассказала Безуглому о всех ночных перевозках Андрона и его тайном зернохранилище в подполье. Безуглый встал, погладил Меримею по голове.
— Ну, спасибо тебе, деваха, на добром слове. Мартимьяну своему скажи, что если он за твоим хвостом только к нам тянется, тогда толк из него небольшой.
Дежурным сельисполнителем был Помольцев. Он шел по улице следом за Никитой. Мальчик свистел и скакал на одной ноге.
Ворота у Моревых были открыты настежь. В ограде Андрон держал под уздцы пьяного всхрапывающего жеребца. Малафей осторожно обувал вороного в валенки. Помольцев и Никита не видели недоросля из-за спины гостей. Гости вдруг захохотали, завизжали и шарахнулись в разные стороны. Жеребец взметнул передние ноги выше головы хозяина, прыгнул, подбросил зад и понесся в ворота, спотыкаясь в старых, стоптанных катанках. Никита увидел длинные с прожелтью зубы, огненные глаза, синие космы гривы и потерял сознание. Жеребец сбил ребенка, рванул его всей пастью за грудь и наступил ему на правую ногу. Помольцев закричал диким голосом:
— Парня задавили, гады!
Безуглый на крик выбежал из дому. Помольцев нес на руках Никиту. Отец сразу заметил, что одна нога у сына неестественно вывернута.
Жеребец от мальчика шарахнулся на зазевавшуюся желтую собачонку, затоптал ее насмерть и поскакал к коммунисту. Один катанок с передней ноги у него слетел. Он поэтому прихрамывал и мотал мордой. От него с кудахтаньем разлетались рябые куры, и, задрав хвосты, неуклюже взбрыкивали полным махом четыре теленка, бурые и лохматые, как медвежата. Безуглый, задыхаясь и бледнея, выхватил маузер. Револьвер прогремел дважды. Первая пуля пронизала у жеребца острое поротое ухо, вторая пробила лоб. Вороной упал на колени, ткнулся зубами в землю и завалился на бок. Селезенка у него громко екнула, точно в могучем брюхе лопнула крепкая, толстая жила. Над улицей повисла пыль, поднятая жеребцом, прозрачная, как дым из револьвера Безуглого.