Гости Андрона, быстро трезвея, разбежались по домам. У Безуглого под окнами стали собираться любопытные.
Никита напомнил коммунисту изломанного Федора на дне ущелья. Отец боялся прикоснуться к сыну. Ему казалось, что он холоден, как брат, погибший в Кобанде. Бабушка Анфия быстро раздела мальчика, ощупала у него голову, ребра, руки и ноги. Она обернулась к отцу, сказала:
— Перелом правой ноги выше щиколотки, на груди выкушен левый сосок, остальное все цело.
Старуха в свое время кончила курсы сестер милосердия, поэтому работала умело, без суеты. Она промыла и перевязала рану, сложила сломанную ногу и скрепила ее бинтом с двумя лучинами.
Помольцев растерянно топтался у порога и в десятый раз начинал и не кончал рассказ о пьяном жеребце:
— Этта мы идем с Никитушкой, а он как вылетит… Я, значит, туда, а он подался сюда…
Безуглый послал его отогнать от окна праздных зрителей и попросил сходить в сельсовет за подводой. Надо было немедленно отвезти сына в больницу.
Никита застонал, открыл глаза. Безуглый подошел к нему, взял за руку. Рука была чуть теплая, влажная и липкая от растаявшей недоеденной конфеты. Ребенок заметил слезы на глазах отца, заплакал. Безуглый уткнул голову в подушку, затрясся от рыданий. Он был уверен, что Никита на всю жизнь останется калекой. Бабушка закричала на него:
— Уйдите, Иван Федорович, от ребенка! Вы его без нужды расстраиваете. Смотрите, какой он молодец.
Никита перестал плакать, сказал отцу:
— Не реви, тятя, я оздоровею.
Безуглый выскочил на улицу. Он бесцельно закружился по двору, стал заглядывать в окна. Бабушка от мух закрыла лицо ребенка кисеей. Никита под покрывалом побледнел и пожелтел, как покойник. Отец со страхом смотрел на его неподвижный профиль и часто вытирал глаза.
В больницу Никиту увезла бабушка Анфия.
Безуглый нехотя пожал руку Леонтия Леонтьевича Желаева. Он обругал себя за медлительность с перевыборами сельсовета. Желаев и Помольцев стояли у порога. Он подал им стулья.
— Я вызвал вас для производства обыска у гражданина Морева.
У Желаева дернулись бесцветные щетинистые брови.
— Разве что заметили за им? Мужик он будто справный.
— Мы должны будем арестовать его независимо от результатов обыска.
— Чем он вас прогневил, Иван Федорович? Вы ведь у него и от белых спасались, и на охоту с им ездили.
— Он мне предлагал сегодня взятку — раз, пытался шантажировать меня — два, спрятал хлеб — три. Я думаю, что сельсовет не может оставить без внимания историю с жеребцом.
Безуглый подтянул ремни у сапог, пощупал в кармана маузер, надел фуражку. Он не дал мыслям о сыне снова овладеть собой.
Желаев сказал:
— Жеребец, можно сказать, был первый производитель по всему сельсовету.
Безуглый посмотрел на него с изумлением. Он не мог разобрать, издевается Желаев или просто не понимает, что речь шла не о лошади.
На улице Безуглый стиснул в кармане кривую рукоятку револьвера. Ни одной мысли о сыне. Он должен думать только о деле. Сын поправится. Нога срастется правильно.
Малафей успел ободрать вороного. Конь лежал голый, черный от крови. Около трупа грызлись собаки. Безуглый отвернулся.
Бабушка Анфия — надежная сиделка. Никита не может умереть. Довольно о нем.
Дома застали только Андрона и Малафея. Безуглый попросил хозяина открыть амбары и кладовки. Обыск был непродолжителен. Закромы оказались совершенно пустыми. Морев не оставил ничего даже мышам. Коммунист спросил кулака:
— Где у вас спрятан хлеб?
Андрон стоял среди двора, накручивал на палец бороду и смотрел на темное звездное небо.
— Бог дал, бог и взял.
— Не валяйте дурака.
— Дураков из нас советская власть сделала, Иван Федорович.
Безуглый услышал шепотки и хихиканье за воротами. На улице около дома шмыгали друзья и сочувствующие.
В узкой ограде заднего двора с ревом носились и стучали рогами коровы, опоенные пьяной медовухой. В стайке валялась врастяжку опьяневшая двадцатипудовая свинья и блаженно взвизгивала.
Коммунист приказал кулаку принести топор и пешню. В голобец они спустились вдвоем. Желаев с Помольцевым остались в горнице. Председатель сельсовета жадно втянул в себя воздух, пропитанный запахом медового пива и воска. Лепестинья Филимоновна поставила на стол туес. Желаев зачерпнул ковш и торопливо выпил, обливая щеку и рубаху. Помольцев покосился на люк и тоже опрокинул одну посудину. Лепестинья Филимоновна стояла, подперев рукой подбородок, тихо всхлипывала. Малафей, разинув рот, прислушивался к голосам отца и коммуниста. В большом доме было тихо. За окнами только усиливался шум и разговоры. На стеклах плющились носы соседей.
В голобце Андрон обмяк, разрыхлел, растаявшей восковой куклой повалился в ноги Безуглому. Борода его липкими медовыми струями растекалась по сапогам коммуниста.
— Федорыч, дружок… помиримся… у меня всем хватит… ничего для тебя не пожалею…
Безуглый высвободил из рук кержака свои ноги:
— Не тратьте напрасно время.
Андрон по голосу коммуниста понял, что никакие просьбы и обещания до него не дойдут. Он встал с пола взлохмаченный, багровый. Фонарь с тонкой восковой овечкой слабо и неровно освещал лицо кержака. Безуглый не видел его глаз. Пальцы Андрона судорожно вздрагивали на топорище. Коммунист бессознательно опустил руку в карман, на маузер. Они стояли молча друг против друга. Один — с топором, другой — с револьвером. Мгновение было долгим и тягостным. Андрон вздохнул со стоном:
— Спас ты меня от медвежьей казни, видно, на муку вечную.
— Ломайте стену.
Морев повернулся спиной к Безуглому, осторожно отодрал топором несколько досок, пешней продолбил глинобитную перегородку. Свет фонаря упал на серые тугие мешки с зерном. Коммунист спросил;
— Пшеница?
— Сортовая, зерно к зерну.
— Зачем спрятали?
— Свое спрятал, Иван Федорович, не краденое.
— От кого спрятали?
— От воров.
— От каких воров?
— Воры известно какие, которых замки ни днем ни ночью не держат, которы хрестьянина грабят и его же без стыда, без совести расхитителем объявляют.
Андрон нагнулся за топором. Безуглый навел ему на грудь револьвер:
— Положите, он вам больше не нужен.
Морев засопел, разжал пальцы. Топор стукнулся об пол.
— Зря, командер, испужался. Я жить еще не соскучился.
— Поднимайтесь наверх.
В горнице кержак открыл окно и заговорил громко, чтобы его услышали на улице:
— Пиши, Леонтий Леонтьевич, протокол…
Желаев заерзал на лавке.
— Наше дело маленькое, Андрон Агатимыч, как играют, так и пляшем.
— Пиши так и так, мол, нашли у хрестьянина Морева в голобце хлеб, который он сам посеял, сам со своего поля собрал…
Безуглый перебил его:
— Прошу не заниматься контрреволюционной агитацией. Вы арестованы. Товарищ Помольцев, отведите гражданина Морева в сельсовет.
Андрон деланно засмеялся:
— По каким таким статьям-законам меня за мое кровное добро в каталажку?
— Вы привлекаетесь к ответственности по сто седьмой статье за сокрытие в спекулятивных целях хлебных излишков и за ряд других преступлений, о которых с вами подробно поговорит судебный следователь.
Малафей зашмыгал носом. Лепестинья Филимоновна заголосила, запричитала:
— Змея лютого на груди у себя пригрел ты, мой Андрон Агатимыч… Не послушался ты тогда меня, бабу глупую…
Морев строго посмотрел на нее и сказал:
— Мольчи, не позорься перед народом. За свое страдаем, не за чужое.
Он надел похожую на пирог длинную войлочную шляпу.
— Сухарей насуши. Путь мне дальний.
Андрон с подчеркнутым спокойствием сошел с крыльца, перекрестился на восток, поклонился дому, амбарам, стайкам и народу за воротами.